— Это жестоко, отец мой, — внушить надежду и тут же объявить, что она несбыточна.
— Вы должны простить меня, дочь моя, но каково мне видеть семейство древнее и благородное ввергнутым в унижение безумством легкомысленного юноши, как не испытывать при этом печали и негодования, не озираться в поисках средств — пусть самых отчаянных, — могущих избавить знатный род от падения в пучину позора. — Монах замолк.
— Позор! — вскричала маркиза. — Отец мой, вы… вы… Позор! Суровое слово, но… что поделаешь? — справедливое. И мы должны претерпеть его? Неужели это действительно так?
— Спасения нет, — холодно ответствовал Скедони.
— Боже праведный, и не существует закона, чтобы объявить недействительным или, по крайности, покарать подобный преступный брак?
— Об этом остается лишь сожалеть.
— Женщина, навязывающая себя благородному семейству с намерением его обесчестить, — продолжала маркиза, — заслуживает наказания едва ли не наравне с государственными преступниками, ибо тем самым она подтачивает столпы, на которых покоится государство. За это она должна поплатиться…
— Наравне с преступниками, дочь моя, наравне, без всяких «едва ли». И заслуживает она смерти.
Ненадолго воцарилось полное молчание, а затем духовник добавил:
— Ибо то, что она разрушила, восстановимо лишь ценой ее смерти. Только смерть ее может восстановить величие поруганного родословного древа.
Скедони вновь замолк, но, не дождавшись, пока заговорит маркиза, добавил:
— Меня часто удивляло, что наши законодатели не осознают справедливости — и необходимости — такой меры!
— Поразительно, что даже забота о собственной чести не внушила им подобной мысли, — проговорила маркиза в раздумье.
— И все же справедливость существует, пусть ее законы и пребывают в небрежении. Мы слышим ее голос сердцем, и тот, кто не сообразует свои поступки с ее велениями, отдает тем самым дань слабости, а отнюдь не добродетели.
— Эту истину никому еще не приходило в голову оспаривать, — отозвалась маркиза.
— Простите, но я в этом далеко не уверен. Когда встает выбор между справедливостью и укоренившимся предрассудком, мы склонны почитать добродетельным неподчинение ей. Так, законы справедливости требуют смерти преступницы, но против них восстают законы страны, и вы, дочь моя, с вашим мужским умом и ясностью восприятия, готовы признать, что добродетель требует оставить ее в живых, меж тем как этого требует только страх!
— О! — негромко воскликнула маркиза. — Что вы имеете в виду? Я докажу вам, что обладаю не только мужским умом, но и мужской неустрашимостью.
— Я говорю, ничего не скрывая, мне нечего скрывать.
Маркиза задумалась.
— Мой долг исполнен, — вновь заговорил Скедони после краткого молчания. — У вас есть всего лишь один способ смыть пятно со своей чести, и я вам его указал. Если мое усердие вам неприятно, ну что ж, я умолкаю.
— Вы меня неправильно поняли, досточтимый отец. Новизна идей, непривычность положения — вот что смущает мой разум! Он пока еще недостаточно закален для восприятия столь необычных мыслей; женская слабость еще жива в моем сердце.
— Я должен просить у вас прощения, — с притворным смирением промолвил Скедони. — Вы вправе пенять мне за мое опрометчивое рвение. Слабость, о которой вы говорите, — черта привлекательная, и ее, возможно, следовало бы скорее поощрять, чем осуждать.
— Как, отец мой! Если она заслуживает поощрения, то это не слабость, а, напротив, добродетель.
— Пусть будет так, — холодно ответствовал Скедони, — допускаю, что оказался в данном случае пристрастным судией. Не думайте об этом долее, разве что только затем, чтобы извинить мое неуместное рвение.
— За свое участие вы достойны не прощения, а благодарности, более того — награды. Досточтимый отец, я надеюсь, время докажет искренность моих слов.
Духовник склонил голову.
— Могу заверить, что оказанные мне услуги не останутся без вознаграждения — я не говорю «щедрого» лишь потому, что никакая награда не покажется щедрой в сопоставлении с теми воистину бесценными свидетельствами преданности моему семейству, о каких мне, возможно, придется вас просить! Чего стоят все знаки признательности, когда речь идет о спасении чести старинного рода!
— Мои слова благодарности, а равно и заслуги, меркнут радом с вашей добротой. — Скедони произнес это и вновь замолк.
Маркиза желала бы вернуться к той теме, от которой недавно увела нить беседы, духовник же, по всей видимости, твердо решил предоставить ей самой сделать первый шаг. Она раздумывала и колебалась. До сих пор она не знала тяжелой вины, и преступление, предложенное Скедони, несколько пугало ее. Она боялась думать, а еще более — упоминать о нем вслух, но уязвленная гордость, беспредельное негодование, страстное стремление насытить свою мстительность делали свое дело: разум маркизы кипел как бурливый океан, и волны злобы грозили унести последние остатки человечности из ее сердца. Скедони наблюдал борения ее чувств; подобно укрывшемуся в засаде злобному тигру, он был готов при первой благоприятной возможности совершить прыжок.