Должна ли «Золотая маска» задавать театральную моду? Вопрос праздный, ибо по большому счету она давно уже его задает. Хотя бы потому, что новоиспеченный лауреат и даже номинант этой премии наутро просыпается в иной весовой категории. При теперешнем обилии фестивалей «Маска» — единственный театральный фестиваль и премия с национальным статусом. И тут к месту будет повторить следом за чеховским Тригориным: «Но ведь всем места хватит, и новым и старым, — зачем толкаться?» «Маске» требуется широта взгляда. Крайне необходимо ощущение живого театра в любых его проявлениях. Компромиссы в искуcстве вещь малопочтенная, но жюри нынешнего фестиваля доказало, что компромисс бывает и разумным.
Играй, музыкант / Искусство и культура / Культура
Играй, музыкант
/ Искусство и культура / Культура
Александр Князев: «C моей виолончелью можно в любую страну, кроме США — там, к сожалению, имущество РФ может быть арестовано, поскольку по суду мы должны отдать Америке библиотеку Шнеерсона»
Александр Князев после Мстислава Ростроповича занял виолончельный пьедестал, став номером один в негласной табели о рангах. При этом его органные программы заставляют критиков называть его «известным российским органистом», пренебрегая его виолончельной ипостасью. О том, легко ли быть единым во многих лицах, Александр Князев рассказал «Итогам».
— Виолончелист и органист в одном лице — уникальное сочетание. Публика не путается?
— Если запутается, потом разберется. Меня двойная жизнь устраивает. В прошлом году я был председателем Всероссийского конкурса органистов в Калининграде. Конечно, при этом выборе и мои виолончельные заслуги тоже были учтены.
— Органная школа у нас до сих пор в стадии становления. Дают о себе знать издержки советской эпохи?
— Не только. Парадоксально, но в советское время в церквях было поставлено много органов, и они стояли без дела. Советский период закончился, церкви стали возвращать законному владельцу. И орган оказался не то что не нужен, но даже недопустим по правилам церковного устроения в православии. Кое-где настоятели шли на компромисс, а где-то нет. В Челябинске орган будут переносить, правда, неизвестно куда. А есть брошенный орган в Кирове, причем там стоит не в православном храме, а в католическом, но никто на нем не играет.
— Как же так?
— Вот не пригодился он. Кировская католическая паства насчитывает 18 человек, но им необходим именно этот костел, а воскресные органные концерты не нужны. Беда в том, что взять и убрать его, как рояль, невозможно.
— Почему?
— Это не переносной инструмент. Перенос органа — или огромная морока, или полная катастрофа и смерть инструмента. Я знаю чудовищный, варварский случай на Украине, в городе Виннице, когда орган погиб. Его просто разобрали на части.
— Когда вы сами почувствовали в себе интерес к органному исполнительству?
— В 18 лет в протестантской церкви в Латвии. Молодой латышский органист тогда разрешил поиграть, а это был расцвет брежневского застоя, и игра молодого человека на службе в церкви точно не поощрялась. Но я понимал, что меня никто не увидит. Помню состояние космического восторга. Я сыграл прелюдию Баха только на мануалах: еще не знал, как нажимать на педали. Но какой-то механизм внутри запустился.
— Где вы сегодня предпочитаете записывать свои органные программы?
— В знаменитом Домском соборе в Латвии. Там прекрасный орган 1884 года и отличная акустика. В соборе все не так, как в концертном зале: церковная акустика рождает сильную реверберацию. Чтобы с ней совладать, надо брать чуть более спокойные темпы и четко артикулировать каждый звук. Мне нравится, когда акустики «много», как в Нотр-Дам де Пари или в Домском соборе. Но иногда бывают казусы.
— Какие?
— Например, я записал баховскую прелюдию в сентябре, а в октябре приехал записывать фугу. За это время в Латвии резко похолодало, и строй органа изменился. Пришлось все переписывать. Такая же история приключилась, когда Домский собор реставрировали и поставили там витражи. Звук изменился совершенно. Но это все преодолимо.