— О том, что незадолго до Олимпиады Сабонис дважды порвал ахиллово сухожилие, хорошо известно. Естественно, литовцы справедливо опасались: случись что с ногой в третий раз, центровой не то что по площадке — по улице бы передвигаться не смог. Переговоры, ехать ли Арвидасу в Сеул или нет, проходили на высшем уровне, в них были задействованы председатель Спорткомитета СССР Марат Грамов и литовское руководство. Гомельский делал все, чтобы заполучить свою главную звезду: уговаривал, обещал, грозил. В итоге он надавил на нужные кнопки в душе Сабаса, и тот на свой страх и риск решил ехать. Кстати, еще одной заинтересованной стороной в этом деле были американцы. «Портленд», задрафтовавший Арвидаса в НБА, пригласил его на лечение, и он почти все лето провел за океаном. Американские газеты даже писали, что врачи клуба собственными руками подготовили соперникам их основное оружие. Особенно много критики было после того, как мы обыграли американцев в полуфинале.
С другой стороны, выздоровление Сабониса принесло сборной дополнительные проблемы. Всю предолимпийскую подготовку мы провели без него. Арвидас присоединился к команде перед самым отлетом и впервые вышел на площадку уже в Корее. К этому времени мы привыкли играть в быстрый баскетбол практически без центровых, и возвращение Сабаса сломало нам всю тактику. Не случайно в первом матче сборная уступила югославам тринадцать очков, да и потом игра давалась очень тяжело. С огромным трудом нам удалось добраться до полуфинала, где и случился эпический поединок с американцами. После победы над ними я уже не сомневался: югославов в финале мы совершенно точно «сделаем».
— Сборная СССР в то время полностью оправдывала свое название — в ее составе выступали русские, украинцы, литовцы... Неужели не было стычек на национальной почве? Тем более что ее костяк составляли представители двух ярых конкурентов — московского ЦСКА и каунасского «Жальгириса».
— Утверждать, что все было гладко, не стану: деление на лагерь ЦСКА и «Жальгириса» в сборной существовало. Ключевой в этом смысле была роль Александра Гомельского, который владел всеми рычагами управления и был мастером кнута и пряника. Несмотря на свою принадлежность к Министерству обороны, тренер сделал ставку на прибалтов во главе с Сабонисом, которые были очень сплоченны. Игрокам же ЦСКА, и прежде всего мне, дал гораздо меньше свободы, меньше права на ошибку. Почему мне? Дело в том, что в столичном клубе я был капитаном и считался едва ли не главным «врагом» литовской группировки. Во всяком случае соперничество с «Жальгирисом» воспринимал острее всех. Национального подтекста в моем отношении к оппонентам не было, а вот у них он был. Каунасцы всегда играли против Советского Союза, против Красной армии. В общем, в очных матчах мы зарубались прилично.
Естественно, эти отношения переходили и на сборную. Если я бросал по кольцу и мазал, на лицах у литовцев появлялись негодующе-пренебрежительные гримасы. Если в такой же ситуации промахивался, например, Куртинайтис — все было нормально. В этом смысле каунасская группировка была очень дружной. Она не принимала даже Шарунаса Марчюлениса — тоже литовца, но выступавшего за «Статибу» из Вильнюса. Его в сборную земляки не пускали в течение нескольких лет. На тренировках они скорее отдали бы мяч мне, своему злейшему противнику, чем сделали бы передачу на Марчюлениса. В результате тренеры все время отцепляли его из команды — то последним, то предпоследним. Лишь в 1987 году, когда уровень Марчелло стал очевиден уже для всех, Гомельский взял его на чемпионат Европы, и он сразу заявил о себе во весь голос.
При этом в быту с оппонентами мы не дрались и по ходу важных матчей одеяло на себя не тянули. С Гомельским этот номер не прошел бы: он был диктатором, его боялись. Скажем, в 1986-м Папу — так называли Александра Яковлевича баскетболисты — на время сделали невыездным, и на чемпионат мира команду повез Владимир Обухов. Ситуацию он не контролировал, и коллектив мгновенно развалился. Литовцы с примкнувшим к ним латышом Валтерсом творили что хотели, тренер им даже не перечил. Был момент, когда Куртинайтис заменил меня сам, даже без команды тренера: ему показалось, что я неправильно играю. Чтобы один игрок менял другого — такого в мировом баскетболе еще не было!
— Вы назвали Гомельского великим стратегом. В чем выражалось его величие?
— Он умело манипулировал игроками, добиваясь своих целей. С кем-то поговорит по душам, кого-то застращает, на проступок третьего не обратит внимания, а четвертого, наоборот, изничтожит. Разными способами поддерживал конкуренцию, стравливал на тренировках игроков, даже до драк доходило. Сегодня я смотрю, как игроки одного амплуа дружат в сборной между собой, и удивляюсь. Такое в наше время стараниями Гомельского было невозможно. Конкуренция за место в составе шла мощнейшая, и, естественно, это отражалось на человеческих отношениях. Исключение составляли только центровые. Они всегда были на особом счету: Ткаченко хоть и бился на площадке с Сабонисом, но в жизни общался с ним нормально.