— Это у тебя ружье?
— Да.
— Атомное?
— Да.
Тогда он, потрясенный, удалился. И скоро все-все знали, что я разрабатываю атомное оружие, и меня никто не трогал. Эти люди были тупые…
На том зловещем собеседовании, как и полагалось, присутствовала секретарь партбюро института Лаптева. Она хорошо ко мне относилась и явно предварительно изложила версии моих таинственных занятий. Там были намеки на особое, создаваемое мною оружие и крайне опасный, но столь нужный стране характер моей работы. Я об этом додумался позже. Но тогда, сидя на стуле для жертв, был настроен меланхолично и на вопросы отвечал невнятно и не по делу. Как оказалось, это было расценено необходимостью не раскрывать секретный смысл моей работы. Мне посоветовали... беречь здоровье и пожелали успехов.
При описании советской жизни надо бы специально обрисовать облик женщин-парторгов. Это было характерное явление. Аккуратно причесанные, в изящном и скромном одновременно платье, они не без грации исполняли любые, сколь угодно злодейские партийные директивы. С ними лучше было не ссориться.
— Вы столько лет проработали лицом к лицу с изотопами. Неужели все прошло бесследно?
— Ежемесячно я сдавал кровь на анализ. В апреле 53-го выяснилось, что у меня резко падает уровень лейкоцитов. Точнее, у меня их так мало, что я понимаю: скоро умру. Меня прикрепили к врачу, и я постоянно ходил на прием. Прихожу как-то раз и вижу такую картину, которая до сих пор перед глазами, — настоящий Вермеер — «Девушка, читающая письмо...»: волосы так слегка свисают и по щекам текут слезы. Это была студентка-практикантка, она записывала слова врача. На столе лежит бумага, на которой, как потом оказалось, написан мой приговор. Доктор показывает мне: «Видите график, у вас есть четыре месяца жизни». Дома я ничего не сказал. В самом деле, до августа еще далеко, а жена все хотела на юг. И мы поехали под Алупку. К сентябрю я вернулся на работу. А в октябре, к удивлению врача, пришел на очередное обследование. Приблизительно в это время появилась мысль о создании на физфаке МГУ кафедры биофизики, первой в стране. На ней зазвучало свободное научное слово. И это в стране, где тогда еще боялись произнести слова «ген» и «хромосома».
Первым лектором у нас был Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, ученый с мировым именем, который ранее получил 10 лет лагерей. Мы со Львом Александровичем Блюменфельдом создавали программу. Сам он читал замечательные лекции по физической химии, квантовой механике применительно к биологическим задачам. Мне был поручен двухсеместровый лекционный курс «Биохимия». Я читал его 52 года. Очень быстро стали вырастать наши первые студенты, становились аспирантами, преподавателями.
14 октября 64-го Хрущев был смещен, его заменил Брежнев. Для нас это означало окончательное падение Лысенко. Немедленно новый президент Академии наук Мстислав Всеволодович Келдыш образовал комиссию по проверке научного содержания работ Лысенко. Результат был очевиден. Вся постройка мичуринской биологии рухнула в одночасье. Но время было потеряно. А как догонять, когда в школах учили биологию по мичуринской генетике. Кстати, мало кто сегодня знает, что никакого отношения Иван Мичурин к мичуринскому учению не имел. Он умер раньше, чем Лысенко и Презент сообщили о существовании «мичуринской биологии», и никакой ответственности за все последующие безобразия и преступления, совершаемые под его именем, Мичурин не несет. Нашел его на самом деле Вавилов. И очень поддержал деятельность садовода-опытника, который к наукам никакого отношения не имел. Он был убежден, что посредством прививок плодовых растений, то есть сращивая со стволом и корнями одного дерева ветви другого, получает новые наследуемые признаки. Пытался он получить наследуемые признаки и посредством создания особых условий выращивания родительских растений. Но никакого успеха, естественно, не достиг. Таким образом, мы 16 лет получали неправильное образование.
— С конца 60-х вы работаете в Пущине. За это время много маститых ученых вышло из пущинского биофизического института, но до сих пор все помнят изобретение перфторуглеродного кровезаменителя, так называемой «голубой крови». Вокруг этого ходило много разных историй и даже слухов.
— В начале 60-х у американцев появилась идея создать в качестве возможных кровезаменителей насыщенные кислородом воздуха эмульсии перфторуглеродов — это цепочки углеродных атомов, соединенных с фтором. После первых сообщений наступило затишье. Но в конце 70-х по «специальным каналам» правительство СССР получило сообщение о проводимых в США и Японии работах по созданию кровезаменителей. Холодная война была в самом разгаре.