— Вы ведь окончили Одесский университет по специальности «классическая филология»?
— Изучала латынь, древнегреческий язык, античное искусство… Все как положено. Иван Владимирович Цветаев, создатель и первый директор Пушкинского музея, по образованию тоже был филологом-классиком… Но это так, к слову.
— Языки знаете?
— Английский. Хотя хотела бы лучше. Меня спрашивают: до какой степени? Отвечаю: так, чтобы спокойно шутить, как по-русски. На мой взгляд, способность не только ощутить чужой юмор, но и точно воспроизвести собственный, это хай-класс применительно к языку. Пока уровня органики я не достигла. Беру уроки у преподавателя и каждый день читаю классическую, не адаптированную литературу на английском. Голсуорси, Диккенса… Это мои любимые писатели, но все равно, честно говоря, неохота. С большим удовольствием взяла бы в руки книгу на русском, но для этого остается мало времени…
— Смотрел программу выставок в ГМИИ, пытался обнаружить ваши следы.
— Пока рано. План до весны 2014 года выстраивался до моего назначения.
— Намерены и здесь что-то менять?
— Уточнять. Глобальных противоречий нет, каких-либо революций не ждите… Пушкинский всегда функционировал как универсальный музей, формирующий культурный облик человека. Нужно укреплять блистательный бэкграунд и славные традиции ГМИИ. На это и будем ориентироваться. Главная для меня проблема — необходимость одновременно заниматься таким количеством разных вопросов. Это крайне сложно. Чем глубже ухожу в работу, тем явственнее ощущаю, какая все же адова должность — директор Пушкинского музея. Ирине Антоновой нужно низко поклониться за то, что тянула махину более полувека. Критиковать со стороны легко, сделать самому что-либо — очень трудно. Я полностью пересмотрела свои прежние взгляды на искусство давать советы другим. До недавнего времени тоже могла публично ругать директора одного музея или другого, недоумевать: почему он так поступает, а не иначе? Теперь подобных вопросов уже не задаю, ратую за толерантность и снисходительность… Очень много узких коридоров, по которым ты вынужден ходить, не имея возможности сделать шаг в сторону!
— Ваше назначение в профессиональном сообществе встретили вполне благосклонно, лишь один упрек звучал: музейщик и галерейщик — все-таки разные истории.
— Ну-у-у, это далеко не самое страшное обвинение! Тем более что я действительно долго работала в галереях. Правда, в нон-профитных, некоммерческих. Словом, здесь нет ничего криминального. В любом случае ни один художественный музей не может сегодня существовать без галерей, поскольку те напрямую сотрудничают с коллекционерами. Это очень важная составляющая. По сути, галерея — тот же музей, но в виде лабораторной площадки, свободной от догм и открытой для экспериментов. Чем менее зашорен взгляд, тем лучше для дела. Нынешние директора крупных западных музеев почти все с опытом галерейщиков.
— Еще говорят, что увлекаетесь коллекционированием, а это не есть «гуд» для руководителя структуры вроде той, которой вас поставили руководить.
— Люблю наивное искусство русского Севера, но не собираю эти предметы, а живу в них. Сижу на самодельных стульях, сплю на таких же кроватях, ем из посуды, что-то ношу в качестве bijou… Никогда не считала себя коллекционером, даже смешно рассуждать об этом. К тому же как у человека служащего у меня в жизни не было денег на покупку дорогих вещей, которые хотела бы приобрести.
— Но вы, кажется, владели бутиком винтажной одежды…
— Полгода являлась соучредителем магазина в Гостином Дворе, потом вышла из проекта, и на этом все. Я и прежде не занималась бизнесом, а сейчас и подавно не могу думать ни о чем, кроме ГМИИ. Сложность, повторяю, лишь в том, что надо одновременно бежать в разные стороны, не удается выделить какое-то ключевое направление и на нем сосредоточиться.
— Наверное, все-таки сегодня главное — предстоящая реконструкция?
— Приоритетов нет. Все важно. И строительство, и повседневное функционирование. Ищу баланс…
— Когда найдете?
— Сама жду. Определенные результаты уже есть, может, они пока не слишком заметны, надо набраться терпения. У меня нет личных амбиций, не стремлюсь к тому, чтобы заговорили: «Вот пришла Марина, и все изменилось». Ничего не навязываю волюнтаристскими методами, все ключевые решения у нас принимаются коллегиально. Люди много спорят, часто соглашаюсь с их мнением. Главное, чтобы любой шаг приносил пользу музею…