Жили мы в Сокольниках, там целый район состоял из одно- и двухэтажных деревянных домов. В царское время это были дачи высокопоставленных вельмож. В этих местах дворяне тешили себя соколиной охотой, отсюда и название. После революции все дома заселили рабочим людом. Я помню еще помещицу Спиридониху, бывшую хозяйку этих дач. Ей оставили половину дома, и она быстро ассимилировалась в новой среде: запросто ходила в гости, охотно приглашала к себе.
Дома были старые: удобства во дворе, готовили на керосинке. В Сокольниках около метро находилась керосиновая лавка, мама посылала нас туда с братом. Заодно нужно было заглянуть и в булочную по соседству. Помните фильм «Место встречи изменить нельзя»? Эпизод, где бандиты под дулом пистолета заталкивают Шарапова в автофургон с надписью «Хлеб», снимался как раз рядом с ней. У каждого дома был свой огород, где выращивали овощи. Осенью родители обязательно стаскивали в погреб мешки с картошкой, бочку квашеной капусты, прочие маринады. В их сборе и засолке обязательно принимали участие и мы, дети. Равно как и в заготовке дров на зиму, это являлось одной из наших обязанностей.
Публика во дворе была очень разношерстная, едва ли не половина отсидела за воровство и хулиганство. Но были и другие соседи. На первом этаже нашего дома жили братья-спортсмены — Виктор Павлович и Михаил Павлович. Первый играл правым крайним в футбольной команде «Динамо». Мы с Женькой постоянно просили его взять нас с собой на матч, иногда он соглашался. Тогда мы, счастливые, подхватывали его фибровый чемоданчик с формой — это была большая честь! — и все вместе ехали на метро в Петровский парк на игру.
Вскоре после начала войны, в сентябре 1941-го, отец отправил нас в родную деревню. Там было свое подсобное хозяйство — корова, куры, огород, так что жили мы лучше, чем в Москве. Помню, мы с братом дразнили корову, она вдруг погналась за нами и оторвала Женьке хлястик на пальто. Он, бедняга, перепугался, потом два дня из дому не выходил.
Через несколько месяцев отец ушел на фронт. К счастью, его на передовую не послали. Он находился во втором эшелоне, служил в финансовой части и на передний край ездил, только чтобы отвезти зарплату высшим офицерам. Тем не менее, оттрубил три с лишним года, приехал домой только после войны. Мы вернулись в Москву раньше, летом 1943-го. Это было тяжелое время, самый разгар карточной системы. Работали в нашей семье только две старшие сестры, остальные считались иждивенцами. Всю зиму мы с братом пролежали под отцовским тулупом на кровати в нашем нетопленом деревянном доме. Соседские пацаны приходили под окна, звали на улицу, а нам и выйти не в чем было. Зато у нас имелись коньки. Мы с Женькой нашли их на чердаке. Никто так и не смог объяснить, откуда взялись эти ржавые конькобежные лезвия. Впрочем, куда более важным был другой вопрос: как их делить? Решили просто — по коньку на брата. Лезвие прикручивали к валенкам и шли на улицу. Оттолкнешься одной ногой и скользишь. Еще круче было уцепиться железным крючком за кузов грузовика и ехать вслед за ним. Через год, уже не помню где, добыли другие коньки. Это были так называемые гаги, с полукруглыми лезвиями. И только лет в 13—14 нам купили первые настоящие коньки с ботинками.
Катались, как я говорил, прямо по дорогам. От грузовиков снег на них был плотный, укатанный — ехать одно удовольствие. Потом стали ходить на каток в Сокольниках. Вход был платный, но забор в те годы еще не поставили. Это сделали позже, когда я учился в 9—10-м классе. За безбилетниками следила милиция, но мы все равно умудрялись просочиться. Прикручивали коньки к валенкам и катались по кругу. Существовала особая система, как правильно прикрепить лезвие к обуви, чтобы оно не болталось, — с помощью веревки и разных палочек. Но была и оборотная сторона медали: натянутая бечевка разрезала войлочную поверхность валенка, как ножом. Отец всякий раз ругался, когда был вынужден нести нашу обувку в сапожную мастерскую, чтобы наложить очередную кожаную заплату.