«Подождите!» — крикнул он едва слышно.
Кайт показал Фрэнксу, что нужно вытащить кляп. Громик попытался отдышаться.
«Ты убьешь меня?» — спросил он, глядя на Кайта в недоумении.
«Что вы хотите знать?»
«Гарантия того, что все покушения на жизнь граждан Великобритании и Америки прекратятся. Имя Питера Гэлвина будет исключено из списка ИУДЫ. И чтобы вы не пытались найти Марту».
«Я забыл, Марта!» — ответил Громик. «Я же говорил! Всё уничтожено».
«Она в безопасности?» — спросил Кайт. «Моя семья. Они будут атакованы?»
«Конечно, нет!» — Громик в отчаянии посмотрел на свою открытую кожу.
«Всё, что вы захотите. Всё, что вам нужно. Я могу вам это гарантировать. Могу назвать вам имена, программы. Могу заверить вас, что Москва ничего о вас не знает. Если бы знала, они бы ваше настоящее имя назвали ИУДОЙ». Он дышал очень часто, пот стекал по его лицу. «Всё это зашло слишком далеко. Вы зашли слишком далеко. Пожалуйста, не причиняйте мне вреда. Умоляю вас».
Это было жалкое зрелище, некогда гордый человек – презрительный и отталкивающий –
Дошёл до мольб. Кайт ожидал, что Громик сдастся, но не так быстро и с таким недостойным видом. Под дизайнерской одеждой и круглогодичным загаром он всё ещё оставался мелким бандитом из Воронежа, от которого витала жестокость, словно запах его любимого масла пачули.
«Ты понял?» — спросил он.
«Каждое слово», — ответил Масуд.
Кайт снял перчатки и повернул левую руку ладонью к земле. Он поднёс пипетку к коже и позволил нескольким каплям жидкости упасть на костяшки пальцев.
«Физраствор», — сказал Масуд.
В своём последнем унижении Громик смотрел в камеру, желая взять свои обещания обратно, стереть свои жалкие признания. Он пытался вырваться из рук Стоунов и Фрэнков, но они продолжали его держать.
«Вы, блядь, ублюдки. И теперь вы меня обратно вышвырнете, да? В полицию?»
«Все это было напрасно?»
«Не зря», — сказал ему Кайт. «Кто знает, что произойдёт дальше? Эмираты, возможно, тебя освободят. Ты мог бы убедить их, что не имеешь никакого отношения к убийству Аранова. Может быть, ты знаешь кого-то в правящей семье, кто мог бы спокойно поговорить с шейхом и вернуть тебя домой в Россию. Мы просто хотели убедиться, что ты понимаешь, что поставлено на карту».
Рита достала из кармана фотографию и поднесла её к лицу Громика. Это был снимок его сына Миши, сделанный летом в Калифорнии камерой видеонаблюдения BOX 88.
«На всякий случай, — сказала она. — Нарушишь слово, и произойдут две вещи. Мы отправляем эту плёнку на Лубянку, чтобы твои коллеги знали, как легко и дёшево ты их сдал. И если Питер хотя бы заподозрит, что за ним кто-то гонится, или его друзьям и семье что-то угрожает, твой сын умрёт. Эта чёрная сука позаботится об этом».
75
Они были в аэропортах, когда появились фотографии Девяткина.
Фрэнкс и Стоунз зарегистрировались на стойке British Airways в Дубае, Кайт и Рита сели на машину в Абу-Даби и вылетели рейсом Etihad.
Кайт посмотрел на свой телефон. На фотографиях, сделанных всего несколько мгновений назад, Девяткин стоял на набережной в Хельсинки, а Павел рядом с ним держал – как же иначе! – крикетный мяч. Кайт понятия не имел, как этот мяч оказался у него в Финляндии холодным октябрьским утром, но всё же улыбнулся, увидев озорство Павла. Годами, когда работа сводила их к общению, русский находил способ упомянуть крикет в их переписке – эта шутка длилась с 1993 года. Павлу уже почти семьдесят, и он вполне мог бы прожить свои последние годы, не рискуя жизнью и свободой ради бокса 88. И всё же он отказался уйти.
«Я ненавижу Путина даже больше, чем коммунистов», – сказал он Кайту. «По крайней мере, Хрущёв пытался что-то изменить. Брежнев и остальные – у них не было выбора. Они были заперты в системе. Путин и силовики были свободны в своём выборе, и они решили отнять у нас будущее, за которое мы боролись. За нами всё ещё следят. Нам всё ещё угрожают. Они убивают и воруют. Они красят школы и больницы, чтобы те выглядели лучше, но денег на книги и лекарства нет – всё украдено. Лучшие люди – учёные, врачи – уехали, потому что зачем оставаться в такой прогнившей стране? А у силовиков есть футбольные команды, личные самолёты, суперъяхты и острова в Карибском море. У них есть женщины, большинство из которых младше их собственных детей. Они – отбросы общества».
Как будто в противоречие с его словами, в этот самый момент Михаил Громик сидел один в сырой камере центральной тюрьмы Аль-Авир, одетый только в тонкий белый халат и шлепанцы, одноразовую бумажную маску и пару очков.
Пластиковых перчаток. У него отобрали мобильный телефон и часы Rolex Oyster. Из-за COVID Громику отказали во встрече с адвокатом, и он мог общаться с внешним миром только по видеосвязи или через таксофон. Никто из российского консульства не пытался с ним связаться. Он не знал, кого ещё арестовали в связи с сорванным покушением и как эта история освещалась в международных СМИ. Он не получал никаких письменных сообщений из Москвы и не мог рисковать, пытаясь связаться с Макаровым по тюремному телефону. Для заключённых были отведены звукоизолированные комнаты, чтобы они могли общаться онлайн с родными и друзьями, но Громик знал, что всё, что он скажет, будет прослушано DSS. С момента прибытия в тюрьму он ел только жирную тушеную баранину и немного варёного риса. У него не было кровати, чтобы спать, только рваный, кишащий клопами матрас и одеяло, которое зудело и воняло застарелым потом. Общие душевые в тюрьме кишели насекомыми, а туалеты были настолько грязными, что Громик давился, когда пользовался ими. Тяжело ему было не только от лишений, но и от осознания того, что он поддался на уловку Гэлвина и опозорил ФСБ. Предательство Девяткина не служило оправданием; его просто одурачили. Жить с этим знанием было всё равно что жить на ранней стадии изнурительной болезни.