Однажды, за два дня до Пасхи, когда Иерусалим кишел как гигантский муравейник, а напряжение висело в воздухе, ощутимое, как запах грозы, Иуде передали через знакомого менялу: "Тот, с кем ты хотел поговорить… ждет. Сегодня. После вечерней жертвы. У дома Анны. Задний двор. Один". Сердце Иуды упало, а затем забилось с бешеной силой, как пойманная птица. Анна. Бывший первосвященник, серый кардинал, тесть нынешнего первосвященника Каиафы. Игра пошла на высшем уровне.
Он шел по узким, запруженным народом улочкам Иерусалима, петляя, оглядываясь, боясь не римских патрулей, а взглядов своих же учеников. Факелы уже зажигались, бросая трепетные тени на древние стены. Запах жареного мяса, пряностей, ладана и пота был почти удушающим. Он нашел дом – большой, с высокими стенами, неброский, но излучающий власть и богатство. Охрана у ворот пропустила его по условному знаку, проведя через лабиринт внутренних дворов в тихий, вымощенный камнем задний двор, затененный высокими кипарисами. Здесь царила почти неестественная тишина после уличного гама. В глубине двора, на каменной скамье под аркой, сидел человек. Не Анна. Моложе. Одетый в дорогие, но темные и неброские одежды. Лицо – замкнутое, аскетичное, с тонкими, сжатыми губами и холодными, проницательными глазами, которые впились в Иуду, как шипы. Иуда узнал Каиафу. Первосвященник. Верховный судья Израиля.
Встреча была краткой, деловой, лишенной всякой лишней воды. Каиафа говорил мало, четко, его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень.
– Ты знаешь Его. Ходишь с Ним. (Утверждение, а не вопрос).
Иуда кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Сухость во рту была невыносимой.
– Народ за Ним. Беспорядки не нужны. Ни нам, ни Риму. (Еще одно утверждение. Голос Каиафы был ровным, но Иуда уловил сталь под гладкой поверхностью). – Нужно взять Его тихо. Без толпы. В укромном месте. Когда и где Он будет один? Без Своих… защитников. – В последнем слове прозвучало легкое презрение.
Иуда замер. Момент истины. Тот самый момент, ради которого он пришел сюда, оправдывая себя мыслями о провокации, о спасении, о вынужденной мере. Теперь это звучало грязно и пошло. "Взять Его тихо". Как вора. Как разбойника. Он проглотил ком в горле. Голос его прозвучал хрипло, чужим:
– Он… Он часто уходит ночью молиться. В Гефсиманский сад. За потоком Кедрон. Это место уединенное… особенно поздно вечером, после пасхальной вечери…
Он говорил, чувствуя, как предает не только Учителя, но и то малое доверие, которое было ему оказано – знание Его привычек, мест уединения. Он продавал интимность.
Каиафа кивнул, почти незаметно. Его холодные глаза изучали Иуду, как насекомое.
– И что ты хочешь за эту… услугу? – Слово "услуга" было произнесено с ледяной усмешкой.
Вопрос обжег Иуду, как раскаленное железо. Он не думал о награде. Он думал о цели, о спасении.… Но вопрос требовал ответа. Взять деньги? Это сделает его подлинным предателем в глазах мира, в его собственных глазах. Отказаться? Вызвать подозрение, показаться непоследовательным, глупым. Он вспомнил свой кошель, висящий на поясе, казну общины. Вспомнил нищих у ворот Храма, которым он действительно, по-своему, старался помогать – практично, расчетливо. Вспомнил слова Иисуса в Вифании: "Нищих всегда имеете с собою…" Горькая, самоуничижительная усмешка исказила его губы. Пусть это будет символом. Символом того, ради чего он все затеял? Или символом его падения?
– Что дадите? – выпалил он, пытаясь вложить в голос вызов, достоинство, но получилось лишь глухое, потерянное бормотание.
Каиафа жестом подозвал одного из стоявших в тени слуг. Тот подал маленький, тяжелый мешочек. Каиафа взял его, взвесил на ладони с видом знатока, затем бросил Иуде под ноги. Мешочек упал на каменные плиты с глухим, металлическим стуком.
– Тридцать сребреников. Цена раба. По Закону.
Унизительно мало за Того, Кто умножал хлеба. Унизительно, по сути. Это был не платеж, а клеймо, печать позора. Иуда наклонился. Его пальцы дрожали, когда он поднимал мешочек. Холодное серебро внутри ощущалось сквозь ткань, обжигая ладонь. Он сунул его за пазуху, туда, где висел его казенный кошель. Теперь они будут висеть вместе – казна общины и плата за предательство. Зловещее соседство. Это был не расчет, не жадность. Это был акт отчаяния, точка невозврата, символ его полного поражения. Он продал не Учителя, он продал последние остатки своей иллюзии о том, что все еще можно спасти. Отныне он был связан по рукам и ногам этими тридцатью кусками холодного металла. Он повернулся и вышел, не прощаясь, чувствуя на спине ледяной, презрительный взгляд Каиафы.