Он вернулся в дом, где они остановились в Иерусалиме (возможно, дом Марии, матери Марка), поздно. Вечерняя трапеза уже закончилась. Ученики готовились ко сну, тихо переговариваясь. Иисус сидел в углу комнаты, освещенный тусклым светом масляной лампады. Он читал свиток или просто смотрел в пустоту. Когда Иуда вошел, Иисус поднял глаза. Их взгляды встретились. Иуде показалось, что в этом взгляде была вся скорбь мира, вся тяжесть предстоящего, и… знание. Чистое, бездонное, невыносимое знание. Неужели Он знает? Знает все? Знает о встрече, о саде, о сребрениках, жгущих грудь? Иуда опустил глаза, чувствуя, как жар стыда и ужаса заливает его лицо, шею, все тело. Он ждал вопроса, обличения, гнева. Но Иисус ничего не сказал. Ничего! Это молчание, эта тишина, полная немого знания, была для Иуды страшнее любого крика, любого осуждения. Он прошел на свое место, лег, отвернувшись к стене, сжимая в кулаке мешочек со сребрениками, словно пытаясь вдавить их себе в грудь. Спать он не мог. В ушах стоял звон монет, смешанный с тишиной того взгляда.
На следующий день, в канун Пасхи, атмосфера в городе накалилась до предела. Иуда метался, как зверь в клетке. Он видел приготовления к вечере, слышал разговоры о том, где они ее совершат (на Сионской горе, в большой горнице), но все это проходило мимо него, как сквозь туман. Тридцать сребреников жгли его. Он то пытался выбросить их, то сжимал в кулаке с безумной силой. Он ловил на себе взгляды других учеников – казалось ли им, что он странен? Петр что-то спросил его о деньгах на праздник, и Иуда ответил резко, почти грубо, чем вызвал удивление. Он чувствовал себя прокаженным, заразным, отмеченным печатью Каина. И все время – этот пронзительный, всевидящий взгляд Иисуса, который, казалось, преследовал его повсюду.
Вечер настал. Они поднялись в горницу – большую, устланную коврами комнату на верхнем этаже. Стол был накрыт. Пасхальный агнец, горькие травы, пресный хлеб, вино – все по закону. Но обычной праздничной суеты, предпраздничного оживления не было. Висело напряжение. Может, от слов Иисуса о грядущих страданиях? Может, от Его необычайно сосредоточенного, печального вида? Иуда сидел, как на иголках, стараясь не смотреть в сторону Учителя. Его кошель со сребрениками и казной висел на поясе, невыносимо тяжелый.
Потом случилось нечто, что потрясло всех до глубины души. Иисус встал, снял верхнюю одежду, препоясался полотенцем, как раб, налил воды в умывальницу… и начал омывать ноги ученикам. Один за другим. Петр возмутился, но был усмирен. Иуда смотрел, оцепенев, как Учитель, Царь его мечтаний (пусть и несостоявшийся), унижал Себя до положения слуги. Это было непостижимо! Унизительно! И вот Он подошел к нему. К Иуде. Иуда сидел, не двигаясь, не дыша. Он чувствовал запах пыли на своих ногах, смешанный с запахом воды и… того самого нардового мира, который, казалось, навсегда пропитал Иисуса. Руки Иисуса, сильные и нежные, взяли его запыленную ступню. Прикосновение было теплым, живым. Иуда вздрогнул, как от удара током. Он хотел отдернуть ногу, закричать: "Не надо! Не прикасайся ко мне, я нечист!" Но он не мог пошевелиться. Он поднял глаза. Иисус смотрел на него. Не на ноги, а прямо в глаза. Этот взгляд… Он пронзил Иуду насквозь. В нем не было упрека. Не было гнева. Была безмерная печаль, глубокая, как океан, любовь, которая прощала еще до совершения греха, и… то же самое знание. Знание о поцелуе, о саде, о сребрениках. Иуда почувствовал, как по его щекам катятся слезы – горячие, стыдные, неудержимые. Он опустил голову, не в силах вынести этот взгляд. Иисус закончил омовение, вытер его ноги полотенцем, и поднялся. В горнице повисла тишина, нарушаемая лишь треском светильников и сдавленными всхлипами Иуды, который тщетно пытался их сдержать.
Потом была трапеза. Иисус взял хлеб, благословил, преломил и подал им:
– Приимите, ядите; сие есть Тело Мое.
Он взял чашу с вином, благодарил, подал им:
– Пейте из нее все; ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая в оставление грехов.