Слова о Теле и Крови снова прозвучали, но теперь не для толпы, а для них, для ближних. Они отозвались в Иуде новой волной ужаса и отчуждения. Это было слишком. Слишком странно, слишком страшно. И тогда Иисус произнес слова, которые повергли всех в оцепенение:
– Истинно, истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня.
Ужас охватил горницу. Ученики оглядывались друг на друга, в их глазах читались недоверие, страх, смятение. Вопросы полетели, робкие, испуганные: "Не я ли, Господи?" Петр жестом подозвал Иоанна, возлежавшего ближе всех к Иисусу: "Спроси, кто это?" Иуда сидел, словно парализованный. Его тело окаменело. Сердце бешено колотилось, стуча в висках, заглушая все звуки. Он чувствовал, как взгляды, один за другим, обращаются на него. Его руки, спрятанные под столом, судорожно сжимали мешочек со сребрениками. Он чувствовал их форму, их холод, их проклятую тяжесть. Он знал, что должен что-то сказать. Спросить. Как все. Иначе его молчание станет обвинением. Он заставил себя поднять голову. Его губы дрожали, пересохли. Он встретился взглядом с Иисусом. Тот же взгляд. Печаль. Любовь. Знание.
– Не я ли, Равви? – выдавил он наконец. Голос был хриплым, чужим, как скрип несмазанных петель.
– Ты сказал, – тихо, но отчетливо ответил Иисус. Не обличение. Не гнев. Просто констатация факта. Горькое, окончательное "да". Как приговор.
В этот миг Иуда понял всю чудовищную глубину своей ошибки, всей своей слепоты. Он понял, что Иисус знал. Знает не только о предательстве, но и о его мотивах, о его отчаянии, о его искаженной вере, о его попытке "спасти" положение. Знает и… все равно омыл ему ноги. Назвал его присутствующим здесь, за этим столом, среди друзей. Ужас и стыд смешались в невыносимую муку. Он хотел вскочить, выкрикнуть правду, упасть на колени, умолять о прощении.… Но тело не слушалось. Он был скован цепями собственного выбора.
– Что делаешь, делай скорее, – услышал он слова Иисуса, обращенные к нему. Не приказ. Не угроза. Это было… разрешение? Освобождение от мучительного ожидания? Признание, что путь выбран, и нужно идти по нему до конца?
Сила, влитая в него этими словами, была страшной. Иуда встал. Его движения были резкими, механическими, как у марионетки. Он не глядел ни на кого. Он прошел мимо стола, мимо растерянных лиц учеников, мимо Иоанна, смотревшего на него с немым вопросом и ужасом. Он вышел из горницы. Дверь закрылась за ним с глухим стуком.
Ночь встретила его теплым, весенним воздухом, напоенным ароматами Пасхи – жареного ягненка, пресного хлеба, вина. Но для Иуды она была ледяной и черной, как смола. Он не пошел сразу к Синедриону. Он не побежал за стражей. Он пошел в Гефсиманию. Он знал, что Учитель пойдет туда молиться. Как всегда. Он шел туда, чтобы исполнить то, что задумал, но в его душе уже не было плана, не было расчета, не было даже отчаяния в его прежнем, кипящем виде. Была только всепоглощающая, леденящая пустота и жгущий, невыносимый стыд. Он шел предать не Мессию, Которого хотел видеть, а Того, Кто назвал его другом, зная, что он предатель. Он шел навстречу своей собственной гибели, неся в руке не кинжал зелота, а поцелуй – орудие самой страшной измены. И в этом осознании была невыносимая мука, от которой хотелось выть на луну, затерявшуюся в ветвях маслин. Тишина ночи была громче любого крика. Она звенела в ушах зловещим звоном тридцати сребреников.
Глава Пятая: Гефсиманский Поцелуй и Падение в Бездну
Ночь в Гефсиманском саду дышала не покоем, а сдавленной тревогой. Воздух, напоенный терпким ароматом старых маслин, казался густым, как оливковое масло, и таким же горьким на вкус. Лунный свет, пробиваясь сквозь сплетение узловатых ветвей, отбрасывал на землю причудливые, колышущиеся тени, похожие на спящих гигантов или притаившихся демонов. Каждый шорох – шелест листьев, крик ночной птицы, треск сухой ветки под ногой – отдавался в ушах Иуды оглушительным грохотом. Он шел не один. За его спиной, нарушая священную тишину сада, двигался отряд – грубое, тяжелое присутствие вооруженных мужчин. Храмовые стражники в своих отличительных одеждах, с дубинками и факелами, чьи языки пламени рвали ночную тьму кроваво-оранжевыми клочьями, бросая непостоянные, прыгающие тени на лица, искаженные сосредоточенной жестокостью и скукой рутины. Среди них выделялись несколько римских солдат – их шлемы тускло блестели в отблесках огня, нагрудники и поножи холодно отсвечивали металлом, короткие мечи-гладиусы висели на бедрах с привычной угрозой. Звон их снаряжения, тяжелые шаги по усыпанной хвоей земле, сдержанные перешептывания и хриплые команды сотника – все это сливалось в гулкий, угрожающий гул, который вибрировал в костях Иуды. Он вел их, но не как предводитель, а как приговоренный, толкаемый неумолимой силой собственного рокового решения в самую сердцевину ада, который он сам и разжег. Серебро в его кошеле, лежавшее поверх казенных денег, отдавалось мертвым холодом при каждом шаге, напоминая о цене, заплаченной за эту ночную прогулку в ад.