Он знал этот сад до последней тропинки, до каждого корявого ствола, до каждой каменной глыбы, служившей сиденьем для уставшего Учителя. Знание это, когда-то дорогое, как доверие, теперь обжигало его, как раскаленное железо. Вот и поворот. Вот и то место – небольшая, скрытая от посторонних глаз площадка среди особенно древних маслин, их стволы, изъеденные временем, напоминали сплетения гигантских змей. Лунный свет здесь падал чуть ярче, выхватывая из мрака знакомые фигуры. Петр, Иаков и Иоанн – трое избранных – сидели, прислонившись к дереву, но их позы были не расслаблены. Головы клонились к груди, веки слипались в тяжелой, смертельной усталости, которую навеяла, не столько дорога, сколько гнетущее предчувствие беды, витавшее в воздухе с самого вечера. Чуть поодаль, в глубокой тени другой маслины, виднелись смутные очертания остальных восьми учеников, слившиеся в бесформенную, спящую массу.
И в центре этой немой сцены, освещенный лучом луны, падавшим как прожектор на место действия трагедии, стоял Он. Иисус. Не сидел, не лежал. Он стоял на коленях, но не в молитвенной позе смирения, а словно подкошенный невидимым ударом. Его тело было согнуто вперед, лоб почти касался холодного камня, руки раскинуты в стороны или сжаты в кулаки, впившиеся в землю. Плащ сбился, открыв простой хитон. Даже в полумраке Иуда увидел Его спину – она вздымалась в судорожных, прерывистых рыданиях. Слышалось негромкое, но страшное в своем отчаянии бормотание, прерываемое всхлипами: «Авва Отче! Всё возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня; но не чего Я хочу, а чего Ты…» Это был не голос Учителя, не голос Царя, а голос затравленного, измученного смертельным ужасом человека. Иуда замер, пораженный. Он никогда не видел Иисуса таким. Сила, спокойствие, власть – куда они делись? Этот вопль души, эта дрожь, эта… человеческая слабость – они были невыносимы. Они разрушали последние остатки его веры в Него как в Мессию-воина. "Он боится? Он молит об избавлении? Где же Его сила?!" – закричало в нем отчаяние.
Стража замешкалась на краю площадки. Солдаты переглянулись. Они знали Иисуса по описаниям – проповедника из Назарета. Но в полумраке, среди деревьев, среди спящих людей, им нужен был точный знак. Они ждали. Их взгляды, тупые и настороженные, уставились на Иуду. Настал момент. Тот самый момент, ради которого он все затеял. Сейчас, перед лицом явной, грубой силы, перед угрозой позорного ареста и смерти, Он должен был восстать! Должен был призвать легионы ангелов! Должен был явить Свою божественную мощь и стать Царем! Гефсимания должна была стать Его Армагеддоном, Его триумфом! "Сейчас! Сейчас Он покажет им! Сейчас Он покажет мне!" – молился Иуда в глубине своей израненной души.
Но Иисус оставался на коленях. Он поднял голову только тогда, когда шум и свет факелов приблизились, и один из стражников грубо крикнул: «Где Он? Укажи!» Иисус медленно поднялся. Его движения были неспешными, исполненными странного, неземного достоинства, контрастирующего с только что видимой агонией. Он стоял прямо, спокойно, без тени страха на лице, которое было бледным, изможденным от слез и борьбы, но не сломленным. Пламя факелов играло на Его чертах, подчеркивая глубокие тени под глазами и ту бездонную печаль, которая теперь казалась не личной, а вселенской.
– Кого ищете? – спросил Он, и голос Его звучал удивительно ясно, спокойно, перекрывая ночной шум.
Вопрос, такой простой, поверг на мгновение толпу в замешательство. Кто-то из стражников выкрикнул:
– Иисуса Назорея!
– Это Я, – ответил Иисус, сделав шаг вперед, в круг света.
И тут случилось нечто необъяснимое. От Его слов и этого простого шага вперед, от внезапного излучения спокойной власти, воины отшатнулись. Несколько стражников и римских солдат, стоявших впереди, пошатнулись, споткнулись и упали на землю, как подкошенные. Факелы задрожали в руках. Иуда затаил дыхание. "Вот оно! Началось! Он являет Свою силу! Сейчас!" Сердце его бешено заколотилось, ожидая грома, молний, явления ангельского воинства.
Но ничего не произошло. Иисус лишь повторил, глядя на растерявшихся воинов:
– Я сказал вам, что это Я; итак, если Меня ищете, оставьте их, пусть идут, – Он кивнул на учеников, которые, разбуженные шумом, вскочили в смятении, протирая глаза, не понимая, что происходит.