– Согрешил я! – завопил он, его голос сорвался в дикий, нечеловеческий крик, перекрывая ропот толпы и голоса судей. – Согрешил я, предав кровь невинную! – Он швырнул на каменные плиты перед ногами первосвященников и старейшин свой мешочек. Он развязался при падении, и тридцать сребреников с глухим, жалким звоном рассыпались, покатились по гладкому камню, тускло блестя в свете факелов. – Возьмите их! Это серебро! Кровные деньги! Возьмите обратно! Я не могу! Я не хочу!
Тишина воцарилась на мгновение. Все взгляды устремились на него – на этого истерзанного, рыдающего человека с безумными глазами. Каиафа, сидевший на возвышении, холодно оглядел его, как грязь на полу. Его лицо не выражало ничего, кроме презрительного равнодушия.
– Что нам до того? – произнес он ледяным тоном, разбивая надежду Иуды на хоть какое-то участие, на возможность разделить свою муку. – Смотри сам. Твоя вина. Твоя кровь на твоей голове. Нам нет дела до твоей совести.
Стража грубо оттолкнула Иуду, как назойливую муху. Его слова, его слезы, его раскаяние – все было ничто для них. Он был лишь орудием, которым воспользовались и выбросили. Его попытка вернуть сребреники, смыть кровь с рук – была отвергнута с презрением. Слова Каиафы – «Твоя вина», «Твоя кровь» – вонзились в него, как отравленные кинжалы. Ему нет прощения. Нет искупления. Нет возврата. Ни к ученикам, которые, наверное, уже проклинают его имя. Ни к народу. Ни к Богу, перед Которым он совершил непростительное. Он предал не просто человека, он предал Свет. И Свет этот гас сейчас на его глазах под ударами и насмешками. Он понял: он проклят. Проклят людьми. Проклят Небом. Проклят самим собой.
Он выбежал из дворца, как безумный. Город, яркий, шумный, праздничный, стал для него гигантским лабиринтом ужаса. Каждый крик торговца казался ему обвинением: «Покупайте агнцев непорочных!» – а он предал Агнца Божьего. Каждый запах жареного мяса напоминал о крови, о заклании. Каждое лицо в толпе – Петра, Иоанна, Иисуса – мерещилось ему в толпе, смотрящим с ненавистью и презрением. Звон сребреников, рассыпанных на камне, звенел в его ушах громче колоколов. Он бежал, спотыкаясь, натыкаясь на людей, не слыша их ругательств. Его преследовали глаза Иисуса. Глаза, полные не гнева, а той страшной, всепонимающей печали и прощения, которого он не мог принять.
Он бежал из города, не через ворота, а через какую-то брешь в стене, через кучи мусора, мимо спящих стражников. Он бежал на юг, потом на восток, за стены, в долину. Долину Еннома. Геенну. Место, где в древности приносили в жертву Молоху детей. Место, куда свозили мусор Иерусалима. Место, где горели вечные огни, перерабатывающие отбросы и трупы животных. Место, где висели на деревьях тела казненных преступников, оставленные на съедение птицам и тлению. Место смерти, проклятия и мерзости запустения. Акелдама – «земля крови».
Рассвет только начинал разгонять тьму, окрашивая небо на востоке в грязно-багровые, как запекшаяся кровь, тона. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным кислым запахом гнили, дыма и чего-то невыразимо сладковатого и тошнотворного – запахом разложения. Под ногами хрустели кости – животных, а может, и человеческие, выброшенные сюда за стены. Стаи воронов и стервятников с тяжелым хлопаньем крыльев взлетали с гниющих туш, хрипло каркая. Внизу, в глубокой расщелине, тлели костры, курился едкий дым. Иуда шел по краю обрыва, смотря вниз, в это царство смерти. Его шаги были медленными теперь, тяжелыми, как будто ноги вязли в невидимой трясине. Он нашел то, что искал. Одинокую, корявую смоковницу на самом краю пропасти, над зловонной бездной Акелдамы. Дерево было полузасохшим, его ветви, как иссохшие руки, тянулись к грязному небу. Место, достойное предателя. Место его последнего пристанища.
Он снял свой пояс – длинный, крепкий, из грубой кожи, широкий и прочный. Его пальцы дрожали, но разум был ужасающе ясен. Он видел все, как на ладони, в мельчайших, мучительно острых деталях:
Свой путь: От пламенной надежды в пыльном Кериоте, от жажды освобождения и веры в Мессию-Царя. От первого взгляда у Иордана, пронзившего его до глубины души. От чудес, которые он видел своими глазами – хлеба, рыбы, хождение по воде, воскрешения! От проповедей о любви, которые он так и не смог понять, о Царстве, которое «не от мира сего». От своего практичного управления казной, от своего раздражения на «бесполезную» жертву Марии. От холодного расчета, от отчаяния, толкнувшего его к Каиафе. От тридцати сребреников, принятых с горькой усмешкой. От Гефсиманского сада, от поцелуя, от взгляда и слова «друг». От ареста и удара по лицу невиновного. От презрения первосвященников к его раскаянию. Кадр за кадром, как бесконечный, мучительный свиток, разворачивался перед его внутренним взором.