Свою ошибку: Он понял ее теперь с леденящей ясностью. Он ждал Царя земного, сильного, грозного, который сокрушит врагов мечом. А пришел Царь Небесный, кроткий Агнец, пришедший взять на Себя грехи мира. Он, Иуда, хотел спасти Израиль от Рима, а Иисус пришел спасти всех – включая его, Иуду – от греха и смерти. Он хотел силы, а ему была предложена Любовь. Он не понял. Он отверг. Он предал не политического авантюриста, а Самого Бога, сошедшего во плоти, чтобы спасти даже таких, как он, Иуда. И эта Любовь, отвергнутая, но все равно предложенная, все равно звучащая в слове «друг», была для него теперь невыносима. Она была зеркалом, в котором он видел всю глубину своей подлости, своего неверия, своей слепоты. Прощение было возможно – для всех. Но не для него. Он не мог его принять. Его гордыня, его чувство собственной правоты, пусть и искаженное, были сокрушены, но вместо смирения пришло всепоглощающее чувство собственной окончательной, бесповоротной ненужности в этом мире, где существовала такая Любовь.
Свою вину: Она была не просто ошибкой стратега. Она была грехом против Святого Духа, против самой Любви Божией. Он продал не Учителя – он продал свою душу за тридцать кусков серебра. Он предал доверие. Он убил в себе все доброе. Кровь Иисуса, о которой говорил Каиафа, была теперь на нем. Не как метафора, а как страшная реальность. Он чувствовал ее липкость на своих руках, ее запах, смешанный с запахом Гефсиманского сада и Акелдамы. Он был не просто предателем. Он был убийцей. Убийцей Бога. Мысль была чудовищной, невыносимой, но она вонзилась в него и не отпускала.
Он перебросил пояс через толстую, крепкую ветку смоковницы, нависающую над пропастью. Завязал крепкий, надежный узел. Сделал петлю. Его движения были медленными, точными, как у ремесленника, выполняющего последнюю работу. Внизу, среди груды мусора и костей, тускло блеснули брошенные им сребреники – жалкая, ничтожная плата за величайшее в истории человечества злодеяние. Символ его слепоты, его алчности (пусть и не материальной), его полного поражения. Он не думал о каре, о Божьем гневе. Он думал о том, что не может жить в мире, где он сделал это, и где Тот, Кого он предал, все равно назвал его другом. Он не мог жить с этой Любовью, которую осквернил. Он не мог жить с собой. Самоубийство было не искуплением – искупление было невозможно. Это было бегством. Бегством от невыносимого бремени вины, стыда и осознания своей окончательной, абсолютной потерянности.
Он встал на край обрыва. Под ногами зияла черная бездна Акелдамы, наполненная тенями, движением падальщиков, дымом тлеющих костров. Запах тления и смерти ударил в ноздри. Где-то в городе, он знал, уже начинался суд Пилата. Где-то решалась судьба Того, Кого он любил и предал. Он закрыл глаза, пытаясь найти в памяти образ грозного Мессии-воина, Которого он ждал. Но перед ним встало только одно лицо. Лицо изможденное, со следами слез, с кровоподтеком от удара, но необычайно спокойное, исполненное неземного достоинства и… любви. Печальные, глубокие глаза Иисуса из Назарета смотрели на него. Не с ненавистью. Не с осуждением. С любовью. С прощением, которое он, Иуда, отверг.
Последний вздох вырвался из его груди – не стон, не крик, а тихий, сдавленный звук, похожий на шелест сухого листа. Он шагнул в пустоту.
Падение было стремительным и коротким. Тело дернулось в петле, ветка с треском прогнулась, но выдержала. Шея не сломалась сразу. Наступили секунды невыносимой агонии – нехватки воздуха, дикой боли в шее, судорожных попыток вдохнуть, дергающихся ног, ищущих опоры в пустоте. Глаза, широко раскрытые от ужаса, смотрели в грязно-багровеющее небо. В ушах стоял звон – звон тридцати сребреников, смешанный с карканьем воронья, слетающихся на новую добычу. Последним смутным образом перед помутневшим сознанием снова встало лицо. Лицо Друга. Потом наступила тьма.
Тело Иуды Искариота качалось на ветке иссохшей смоковницы над зловонной пропастью Акелдамы. Внизу, среди костей и мусора, тридцать сребреников лежали немыми свидетелями цены, заплаченной за слепоту и отчаяние. А над долиной повисло безмолвие, нарушаемое лишь хриплым карканьем воронья, слетавшихся к новому пиру, да шелестом сухих ветвей на ветру, словно старухи, перешептывающиеся о последней страшной новости, пришедшей в Иерусалим накануне Пасхи. Земля крови приняла свою жертву. Цена была заплачена. Но искупление было не здесь. Оно наступало там, в городе, на другом холме, где вскоре вознесут иной крест, и где прозвучат слова, способные смыть даже грех предательства: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают». Но Иуда не услышит их. Он выбрал свою бездну.