Перед тем как произнести ключевые слова исцеления или прощения, Иисус часто на мгновение замирал. Его взгляд, обычно теплый и обращенный к человеку, устремлялся куда-то внутрь или ввысь, теряя фокус на земном. В эти доли секунды в Его глазах вспыхивала бездна знания, печали, любви и решимости одновременно. Иуда, ловивший эти мгновения, чувствовал, как по спине бегут мурашки. Это был взгляд Того, Кто видит не только болезнь тела, но и язвы души, не только настоящее страдание, но и грядущую Голгофу. Этот взгляд одновременно притягивал и пугал Иуду своей непостижимостью. Он жаждал понять логику, стоящую за этой силой, а сталкивался с бездной, которую его рациональный ум не мог измерить.
Естественно, Иуда быстро выделился среди учеников. Не грубой силой и вспыльчивостью Петра, не детской восторженностью Иоанна, не простодушной прямотой Фомы. Его преимуществом был ум. Острый, аналитический, стратегический. Он видел картину целиком, где другие видели лишь фрагменты:
Прокормить растущую группу учеников (не только Двенадцать, но и женщин, служивших им имением, и других последователей), найти ночлег в чужом селении, обеспечить водой в жаркий день, договориться о месте для проповеди – все это требовало расчетов и организации. Петр мог устроить скандал из-за неуважения, Иоанн – умилиться ребенку, а Иуда уже прикидывал, где купить хлеба подешевле и как распределить остатки.
Взаимодействие с Властями: Иуда чутко улавливал настроения местных старейшин, фарисеев, соглядатаев Синедриона, которые все чаще появлялись в толпе. Он видел их настороженность, зависть, страх перед римлянами. Он понимал тонкости: где можно говорить смелее, где нужно смягчить тон, чтобы не навлечь беду раньше времени. Он пытался предупредить Учителя: "Равви, здесь влиятельный фарисей, сторонник Рима. Будь осторожен с обличениями". Но Иисус чаще всего отвечал притчей или продолжал говорить то, что считал нужным, невзирая на последствия. Это бесило Иуду своей "безответственностью".
Финансы: Стать казначеем было неизбежно. Кто-то должен был хранить пожертвования – те самые скромные лепты вдов, щедрые дары благодарных исцеленных (иногда золотые монеты или драгоценности), подношения состоятельных тайных последователей вроде Иосифа Аримафейского. Иуда взял на себя эту обязанность с видимой неохотой, но внутренним удовлетворением. Это была власть. Пусть маленькая, но реальная. Его кожаный кошель, прочный, с надежным устьем, затягивающимся кожаным шнурком, стал его атрибутом. Он висел у него на поясе, ощутимый вес, звонкий при ходьбе. Иуда вел учет скрупулезно, на восковых табличках: "Две драхмы от слепого Вартимея – на хлеб". "Золотая монета от женщины из Тивериады – на нужды общины". "Пять ассов – милостыня нищим у ворот Наина". Он распределял экономно, с легкой усмешкой глядя, как другие ученики, особенно Иоанн или Филипп, расточали деньги на милостыню без разбора, отдавая последнее первому попавшемуся нищему, который мог быть лентяем или пьяницей. "Эмоции, сплошные эмоции!" – думал он с презрением. "Кто-то должен думать о завтрашнем дне, о стратегических запасах, пока они раздают крошки сегодня. Когда начнется настоящее Дело, нам понадобятся ресурсы: еда, одежда, может, даже оружие или взятки стражникам. Кто-то должен быть практичным!" Его бережливость он считал не скупостью, а высшей формой служения грядущему Царству. Он видел себя не кассиром, а министром финансов будущего Царства Израилева.
Но чем ближе он был к Иисусу, чем больше он видел Его силу и слышал Его слова, тем глубже и болезненнее становилась трещина в его душе. Проповеди Учителя все чаще обрушивались на его тщательно выстроенную систему ожиданий, как молот по хрупкому стеклу.
Притча о Милосердном Самарянине: Иисус рассказал ее в ответ на лукавый вопрос законника: "А кто мой ближний?". История о человеке, ограбленном разбойниками, о прошедших мимо священнике и левите, и о самарянине – еретике, враге всякого правоверного иудея! – который сжалился, перевязал раны, отвез в гостиницу и заплатил за лечение. И вывод: ближний – тот, кто оказал милость. Иуда слушал, и внутри него все сжималось от гнева. Самарянин! – яростно бушевала его мысль. – Проклятые схизматики! Они осквернили гору Гаризим, отвергли Иерусалим! Они – нечисты, они – враги! Им место не рядом с израненным иудеем, а в той же канаве! И Ты ставишь их в пример?! Ты приравниваешь их к священникам?! Он видел в этой притче не призыв к человечности, а подрыв устоев, предательство национальных интересов, слабость перед лицом врага. Его кулаки сжимались под плащом, ногти впивались в ладони.