Нагорная Проповедь. Удар за ударом: "Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую..." Иуда физически содрогнулся. Не противься? Подставь другую щеку? Это было не просто безумие, это было святотатство против самого понятия справедливости! Это была капитуляция! Как можно так говорить народу, живущему под пятой Рима? Это развяжет руки всяким негодяям! Это убьет сам дух сопротивления! "Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас..." Эти слова падали на Иуду как раскаленные угли. Любить врагов? Любить римлян, распинающих наших братьев вдоль дорог? Любить сборщиков податей, грабящих вдов? Любить фарисеев-лицемеров? Это было немыслимо! Преступно! Это звучало как прямая измена делу освобождения Израиля. Иуда пытался найти оправдание, скрытый смысл: Может, это аллегория? Может, "враги" – это наши грехи? Или римляне – лишь орудие в руках Бога? Но буквальный смысл слов резал слух, как нож. Он видел, как некоторые в толпе, особенно бедняки и угнетенные, слушали с надеждой – для них это была весть об освобождении от гнева. Но Иуда видел в этом лишь разоружение перед истинным врагом.
"Царство Мое не от мира сего": Эта фраза, прозвучавшая в ответ на его же робкие попытки намекнуть на политическое действие, стала для него камнем преткновения. Он возвращался к ней снова и снова, как к непонятной загадке. Не от мира сего? Значит, не земное? Не с троном в Иерусалиме? Не с изгнанием римлян? Тогда что же это? Какое-то эфемерное царство в сердцах? Духовное состояние? Иуда чувствовал, как почва уходит из-под ног. Все его надежды, вся его вера в Иисуса как в Мессию-Освободителя строились на земном Царстве. Если этого не будет… то кто же Он? И зачем тогда эта колоссальная сила? Зачем они все здесь?
Однажды вечером, после долгого перехода, они расположились на ночлег в тени оливковой рощи недалеко от Скифополя. Костер потрескивал, отбрасывая танцующие тени на усталые лица учеников. День был напряженным: спор с фарисеями о субботе, исцеление сухорукого прямо в синагоге, что вызвало бурю негодования. Иисус выглядел утомленным, но спокойным. Иуда, сидевший чуть поодаль, не мог сдержать накопившееся раздражение и страх. Страх, что Учитель намеренно нарывается на беду, что Его "безрассудство" погубит не только Его, но и всех их, похоронив все надежды.
– Учитель, – начал Иуда, стараясь говорить ровно, но в его голосе, обычно контролируемом, прозвучали стальные нотки. Он почувствовал, как взгляды других учеников устремились на него. – Сегодня… в синагоге… Ты видел их лица? Фарисеи и иродиане – они редко объединяются, но сегодня они были едины в гневе. Народ изнемогает, Равви. Не только от болезней, но и от ига. Они ждут знака! Ждут действия! Твоя сила... – Иуда сделал паузу, подбирая слова, – она явлена в исцелениях, она потрясает людей. Но она могла бы воодушевить тысячи! Поднять их на борьбу за истинную свободу! Почему мы лишь исцеляем и кормим? Почему не говорим открыто о том, что все ждут? О Царстве, которое сокрушит угнетателей? – Он умолк, дыхание участилось. Он сказал это. Высказал то, что грызло его изнутри.
Воцарилась тишина. Треск костра стал громким. Петр нахмурился, Иоанн смотрел с недоумением, другие переглядывались. Иисус повернул к Иуде свое лицо. Огонь костра играл на Его чертах, подчеркивая глубокие тени под глазами и ту самую, знакомую Иуде, бездонную печаль в глазах. Но сейчас в них было нечто еще – пронзительное знание.
– Иуда, – сказал Он тихо, так что слова были слышны только ближайшим ученикам, но для Иуды они прозвучали как удар колокола. – Царство Мое не от мира сего. Если бы от мира сего было Царство Мое, то служители Мои подвизались бы за Меня, чтобы Я не был предан иудеям; но ныне Царство Мое не отсюда.
Иуда отпрянул физически, будто Его толкнули в грудь. "Не отсюда". Это было не объяснение, это был приговор. Приговор всем его мечтам, всем его расчетам, всей его вере, как он ее понимал. Его внутренний мир рухнул. Он силился что-то сказать, возразить, спросить "Почему? Как же пророчества? Как же Давид?", но слова застряли в горле комом горечи и ярости. Он видел силу, способную перевернуть мир, а Учитель упорно говорил о каком-то незримом, "не от мира" царстве! Это было хуже, чем безумие. Это было предательство надежд Израиля. Он не заметил, как его рука судорожно сжала висящий на поясе кошель так, что кожа затрещала, а монеты внутри глухо звякнули.