Он видел, как люди, насытившись, перешептывались, их глаза загорались новым, лихорадочным блеском. Он слышал первые возгласы: "Это истинно Тот Пророк, Которому должно прийти в мир!" Другие подхватили: "Царь! Он должен быть царем нашим!" Энергия толпы нарастала, как приливная волна. Иуда стоял рядом с Петром, видел, как тот напрягся, готовый к действию, его рука непроизвольно сжалась в кулак. Сам Иуда чувствовал, как адреналин бьет в виски. "Сейчас! Сейчас Он примет власть! Скажет слово – и мы пойдем на Иерусалим! Легионы ангелов явятся по Его зову! Рим падет!" Он мысленно видел триумфальное шествие, венец на голове Учителя, себя – верного советника и казначея нового Царства. Это был пик его надежд, момент, ради которого он оставил Кериот, ради которого терпел непонятные речи о любви к врагам.
И тут Иисус…, поняв их намерение провозгласить Его царем немедленно, тут же, на берегу, удалился. Один. Быстро, решительно, словно спасаясь. Он взошел на гору, оставив растерянных учеников и бурлящую, готовую к действию толпу. Иуда смотрел Ему вслед, ошеломленный, с комом ледяного разочарования в горле. "Он бежит? От собственной славы? От возможности, которую сам же создал этим чудом?" Это было непостижимо! Предательство? Трусость? Или… или Он действительно не тот, кого ждал Иуда? Последняя мысль была как удар ножом. Он видел, как энтузиазм толпы сменился растерянностью, а затем и раздражением. Люди стали расходиться, ворча, разочарованные. "Кормить-то накормил, а царствовать не хочет…" – донеслось до Иуды. Его великолепная мечта рассыпалась в прах на его глазах.
Вечером, когда стемнело, ученики сели в лодку, чтобы переплыть на другой берег. Иисус присоединился к ним позже, пришел по воде, сквозь бурный ветер и волны. Иуда, как и все, испугался призрачной фигуры, но его страх был замешан на ярости и горьком осадке. "Он может ходить по воде, укрощать бури, кормить тысячи,… но не может встать во главе народа? Не может принять корону, которую ему протягивают на блюде? Что за безумие?!" Это противоречие разрывало его душу.
На следующий день в синагоге Капернаума Иисус произнес речь, которая стала для Иуды последней соломинкой, сломавшей хребет его вере. Толпа, обманутая в своих политических ожиданиях, заметно поредела. Остались самые преданные или самые отчаянные. Иисус говорил о хлебе жизни, о хлебе, сошедшим с небес. Люди слушали, вспоминая вчерашние хлеба. Потом слова стали странными, пугающими: "Я есмь хлеб жизни… Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную… Истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни…"
Слова повисли в тяжелом, гнетущем молчании. Даже ближайшие ученики переглядывались в смятении. Петр нахмурился, Иоанн побледнел. Иуда стоял как вкопанный. Кровь? Плоть? Это было уже не просто уклонение от борьбы, не странные притчи. Это звучало как кощунство! Осквернение! Закон Моисеев строго-настрого запрещал вкушение крови – это была сама жизнь, принадлежащая только Богу! "Душа всякого тела есть кровь его" (Левит 17:14). А тут – пить Кровь? И есть Плоть? Это было чудовищно! Это было хуже, чем слова о любви к врагам. Это было прямым вызовом самой основе их веры. Иуда видел лица фарисеев и книжников, слышавших это. Они побледнели не от страха, а от праведного гнева и… торжества. Их взгляды, полные ненависти и осуждения, скользили по ученикам: "Вот видите, кто ваш Учитель! Богохульник! Ведущий вас в погибель!"
В душе Иуды что-то надломилось окончательно. Вера, державшаяся на тонкой нити ожидания чудесного вмешательства в политику, оборвалась. Он видел не Мессию, ведущего к победе, а человека, говорящего страшные, непонятные, отталкивающие вещи. Вещи, которые отвращали даже тех, кто был готов идти за Ним до конца. "Он губит Себя!" – пронеслось в его голове с ледяной ясностью. – "Своими речами Он навлекает на себя гнев не только Рима, но и Синедриона! И губит все наши надежды! Он ставит под удар не только Себя, но и нас, всех, кто с Ним!" Отчаяние сменилось холодной, расчетливой яростью. Если Он не хочет быть Царем, каким Его ждут, если Он отвергает Свою же силу, извращает священные понятия… то, может, Он и не Тот? Может, Его нужно… остановить? Прежде чем Он навлечет на всех них страшный гнев и Рима, и разъяренного Синедриона? Остановить ради спасения того самого "дела", ради спасения… самого Иисуса от Его собственного безумия? Мысль была чудовищной, но она укоренилась, как сорняк на развалинах его веры.