Он стал замечать тени. Не метафоры – реальные тени соглядатаев. В толпе, на базаре, у ворот синагог стали появляться знакомые лица – мелкие служащие Синедриона, левиты из храмовой стражи с слишком внимательными глазами, книжники, которые не задавали вопросов, а только слушали и запоминали. Опасность стала осязаемой, как запах грозы. Иуда, с его практическим умом и врожденной подозрительностью, видел ее яснее других учеников, погруженных в восторг или простодушную веру. Он пытался говорить об этом Петру, Иоанну, даже Фоме.
– Видите того человека в сером? Он из храмовых. Он отмечает каждое слово Учителя. А вчера я видел, как он разговаривал с римским центурионом. Опасность близка! Нужно быть осторожнее! Нужно следить за окружением! Нужно… – он колебался, – …нужно иметь план отступления? Укрытие?
Но они отмахивались. Петр хмурился: "Учитель все управит. Не нам указывать Ему". Иоанн улыбался с детской уверенностью: "На то воля Божья, Иуда. Он знает, что делает". Фома пожимал плечами: "Пока не увижу легионера с мечом у горла, не поверю". Их слепая, бездумная вера казалась Иуде в тот момент преступной глупостью. Он чувствовал себя одиноким стражем, бодрствующим среди спящих на краю пропасти. Его страх за их общую судьбу, за судьбу самого Иисуса, превращался в навязчивую идею: предотвратить катастрофу, которую Учитель, казалось, намеренно приближал.
За шесть дней до Пасхи они пришли в Вифанию, в дом Симона, прокаженного, которого Иисус исцелил. Дом был полон друзей и последователей: Марфа хлопотала по хозяйству, Лазарь, недавно воскрешенный, сидел рядом с Иисусом, Мария внимала каждому слову Учителя. Была атмосфера тепла, благодарности, почти семейного уюта. Иуда сидел в углу, погруженный в свои мрачные мысли, подсчитывая в уме расходы на предстоящий Пасхальный пир в Иерусалиме, думая о соглядатаях, которые, несомненно, знали об их местонахождении.
И тут Мария встала. В ее руках был алавастровый сосуд из полупрозрачного камня, с тонким горлышком. Дорогой. Очень дорогой. Иуда знал цены на благовония. Такой сосуд с чистым нардовым миром стоил целое состояние – годовой доход земледельца, если не больше. Мария подошла к Иисусу, сидевшему за столом. Глаза ее были полны слез – не горя, а какого-то безмерного чувства благодарности, любви, предчувствия. Она разбила верх сосуда – тонкий камень лопнул с тихим хрустальным звуком. И тут же густой, дурманяще-сладкий, невероятно концентрированный аромат нарда заполнил весь дом, вытесняя запахи пищи, пыли, пота. Мария, плача, возлила драгоценное миро на голову Иисуса, а затем опустилась на колени и помазала Его ноги, отирая их своими длинными волосами. Жест был предельно интимным, полным самоотречения и обожания.
Для Иуды это стало последней каплей. Весь его накопленный гнев, страх, разочарование, его отчаяние от "безумной" расточительности Учителя, от Его нежелания бороться, от этой атмосферы обреченной любви, которая витала в доме вместо боевого духа – все это вырвалось наружу. Он вскочил, не в силах сдержаться. Его голос, обычно контролируемый, прозвучал резко, срываясь на хрип:
– Для чего такое расточение? – Он почти кричал, указывая на разбитый сосуд, на драгоценную влагу, впитывающуюся в пол, в волосы Марии. – Это миро можно было продать за большие деньги, за триста динариев! И раздать нищим! – Он задыхался, чувствуя, как жар стыда за свою несдержанность и ярость заливает лицо, но остановиться не мог. Он говорил о деньгах, но в его словах звучала вся боль его разбитых надежд, его страх за будущее, его непонимание этой "бесполезной" жертвы. Раздать нищим? Да, но в первую очередь – в его казну! Для нужд общины! Для того самого "дела", которое он все еще, вопреки всему, пытался спасти. Для взяток, для оружия, для организации побега, если понадобится! Для чего-то полезного в этом жестоком мире!