— Добрый вечер.
— Ооо, а вот и моя красавица. Моя Дианочка. Проходи, милая, садись за стол. Позволь представить — это Николай Евгеньевич, а это Назар. Его сын. Приехал из Англии несколько недель назад. Специалист в области права. Это моя дочь — Диана. Учится на психолога, на втором курсе. Отличница.
— И красавица!
Заключил Николай Евгеньевич, и я, нарочито сильно хромая, прошла к столу. Назар с интересом посмотрел на меня, а потом на отца. Кажется, моя хромота его совершенно не смутила. Он маслянисто улыбнулся и поправил очки. Я села напротив так называемого жениха. Засуетились слуги, наполняя наши тарелки.
Весь вечер родители наперебой рассказывали о нас. Его отец — о Назаре, а мой — обо мне. Они, как на рынке, нахваливали свой товар, а сам Назар улыбался мне и чокался со мной бокалом. В моем, конечно же, был компот. Пить мне нельзя. Родители против даже капли алкоголя, потому что женщина, которая выпила, не умеет себя контролировать.
— Так, давайте обсудим дату помолвки? — спросила мама и приподняла свой бокал с напитком, — Ради этого мы все здесь собрались.
— Да, будь жива сейчас мать Назара, она бы поддержала этот прекрасный вопрос, — улыбаясь, сказал Николай Евгеньевич. — Мой сын обязательно сделает официальное предложение Дианочке. Насчет дат мы еще поговорим, но тянуть нет смысла.
— Да-да. Конечно. Мы мечтаем о внуках. В этом доме давно не было детских голосов.
Запричитала мама, и у меня ком подступил к горлу, захотелось вырвать. Я выскочила из-за стола и побежала в ванную комнату. Умылась холодной водой.
— В чем дело? Ты бы хоть извинилась!
— Мама! Какая свадьба? Вы меня спросили? Мы что, в каменном веке? Я не стану ни за кого выходить замуж!
— Молчи! Потом с отцом поговорим! Каменный век! Ишь, какая умная! Умойся и вернись к столу, иначе отец…
— Что? Изобьет меня, как Лену!
— ЗАМОЛЧИ! Слышать тебя не хочу!
— ЕЕ ты тоже не хотела слышать и не услышишь больше никогда!
Звонкая пощечина заставила меня замолчать и прижать ладонь к щеке.
— Еще раз вспомнишь об этой…наркоманке, и я ударю тебя сама! Ремнем!
— Это наркоманка была твоей дочерью!
Лицо матери покрылось красными пятнами, и она поджала губы.
— У нас запрещено о ней говорить. Все. Больше слышать не хочу.
— Она была твоей дочерью! Мама…как ты так можешь?
Но она уже меня не слышала и вышла из ванной, оставив там совершенно одну. Когда я вернулась к столу, все обернулись в мою сторону.
— Дианочка устала, и у нее закружилась голова.
— Надеюсь, тебе уже лучше. — участливо спросил Назар, впервые подав голос, чтобы заговорить со мной. Голос у него довольно приятный. И именно эта приятность вызывает тошноту. Весь он какой-то прилизанный, правильный, хороший. А меня выкручивает, меня тянет к плохому, я думаю о нем… с ума схожу. У меня губы горят от его поцелуев.
— Да…мне намного лучше. Спасибо.
Весь остаток вечера я словно находилась в аду. Маслянистые взгляды Назара, разговоры о помолвке и о свадьбе, обсуждение приданого и контракта. Наверное, я никогда еще столько раз не смотрела на часы. В кармане жужжит от вибрации сотовый, и я даже не представляю, сколько сообщений пришло от Димы.
Как только гости ушли, я бросилась к себе в комнату, но отец перекрыл мне дорогу.
— Так где ты сегодня была, Диана?
Спросил он и навис надо мной, нахмурив густые брови.
— Гуляла с Настей.
И умоляюще посмотрела на мать.
— Где вы гуляли?
— Мы ездили в парк у озера. Кормили уточек.
— Уточек, значит?
Внезапно схватил меня за волосы и дернул к себе. От боли я вскрикнула, а мама тут же схватила отца за руку, но он отшвырнул ее в сторону.
— Настя приходила сюда! И искала тебя! Где ты была?
— Гуляла…Боже, папа!
— Сука такая! С кем гуляла?
— С… с Аленой. Просто тебе она не нравится, вот я и..
— СОВРАЛА! В нашем доме запрещена ложь! Дай сюда свой телефон!
И в этот момент мне показалось, что у меня отнимаются ноги. Мне по-настоящему стало плохо.
Глава 9
Наверное, когда любишь, перестает иметь значение — где любить и как любить и даже кого любить, потому что мы ничего не выбираем. Нет никакой закономерности и правил, просто вдруг твое сердце пробивает насквозь рваной раной какой-то совершенно пьяный амур, с выколотым глазом и сломанными руками. И оно начинает болеть самыми разными оттенками и тональностями в унисон сердцу того, кого любишь. А любви плевать на все, кроме себя самой, она эгоистична настолько, насколько слепа, глуха и нема. А еще мне хотелось любить назло всем, назло возрасту, сплетням, назло погоде и его состоянию, назло нашим с ним различиям. Я вдруг поняла, что значит жить. Что значит улыбаться по-настоящему, всем сердцем своему отражению в старом зеркале, чистя зубы его щеткой и не замечая ни одной морщинки под глазами.