— Все…стоп! Я понял! Все в силе! Выполняю заказ! Как и договаривались!
— Вот так вот. Недели больше не будет. Дня три тебе, ну максимум четыре, и трахнешь ее. Понял?
Согласно киваю и проклинаю суку. Ничего, позже я с тобой расквитаюсь, мразь.
— Волком не смотри. Это твой лучший заказ. Когда бабло получишь, спасибо мне скажешь!
— Клянусь, психолог. Сегодня не трону.
— Сегодня я не могу. Спокойной ночи.
Нашел остатки Анькиного ликера, выпил все до самого дна и… к дому ее на моте. Как идиот. Старые навыки вспомнил, когда хаты обносили. Любую охранную систему мог обойти, в любой дом просочиться. И к ней тоже. Потому что увидеть хотел, до умопомрачения, до полной невероятной трясучки.
Как вор пробрался в темные коридоры, стараясь понять, с какой стороны ее комната, если окна выходят на задний двор. Нашел. Несколько секунд у двери стоял… войти не решался. Прислонился к стене и глаза закрыл. А потом шаги легкие услышал. Идет по коридору. Волосы длинные развеваются золотистыми прядями, в руках графин с водой несет. Чистая вся. Опять в белом. И мне ее замарать всю хочется. Проучить дрянь. Чтоб не смела так с людьми обращаться. Схватил за плечо. Она всхлипнула, но не закричала. А я ее к двери придавил, и самого током прошибло от того, что прикоснулся к ней.
— Жажда мучает, психолог?
Думал, она сейчас отбиваться начнет или закричит… но вместо этого графин мне сунула, я на автомате взял, а она лицо мое обхватила ладонями и губами к моим прижалась. Меня в пот швырнуло, обожгло всего, как раскаленным железом. Я в ее рот выдохнул и смял мягкие полные губы своими, одной рукой прижимая ее к себе, а второй удерживая проклятый графин. И, оказывается, никогда раньше до этого я не целовался. До нас с ней. Не было никаких поцелуев. Так, похотливое тыканье губами, а сейчас озарение, как будто мне впрыснули в вену дозу запредельного кайфа, доводящего до изнеможения. И трясет всего, будто я уже беру ее, а не целую, будто раскалываюсь на осколки, и губы обжигает ее губами до мяса, до костей. Голодными пальцами в мягкие невесомые волосы зарылся, не давая ей ускользнуть, накрывая ее рот своим, едва оторвавшись, снова пить свежее дыхание. Сладкая, от нее малиной пахнет, молоком и еще чем-то запредельным. Отстранился и лихорадочно лицо ее пальцами глажу. Не верю сам себе, что целовал только что.
— Нельзя здесь, — шепчет, — если кто-то узнает, отец тебя убьет.
— Тогда к себе веди.
— Нет…
— Даааа. Сейчас. К тебе или сам закричу!
Кивает и снова целует, а меня от счастья на части рвет. Колени дрожат, и ноги подкашиваются. И я иду и смеюсь, как идиот. Влюбленный и ошалевший придурок. Несколько часов вместе. Меня просто разорвет от счастья.
Уводит в комнату, закрывает дверь. И шепотом мне.
— Ты обещал…что ничего не будет.
— Если обещал, значит не будет. Спать с тобой хочу. Лечь в одну постель.
— От тебя пахнет спиртным…
— Потому что я пьян, психолог. И я никуда не уйду. Или ты меня пустишь или…
Она понимает, что я полон решимости. Видит по моим глазам, я уверен.
— Пущу…только пообещай, что не будешь на меня смотреть, когда я сниму халат.
— Б*ядь…ладно, не буду.
— У меня ночнушка просвечивается.
— И ты под ней голая?
— В трусиках.
От откровенности темнеет перед глазами, и я до обморока хочу видеть ее трусики или чувствовать их руками.
— Хорошо. Не смотрю.
— Ты обещал!
Обещал, мать вашу. На хрена — никому не понятно, но да, я обещал. Закрыл глаза и не смотрю. И у меня встает только от того, что я себе представил ее в этой ночнушке, представил, как просвечивает молочно-белое тело. Как торчат острые соски, как сверкают белые трусики. Б*ядь, никогда не думал, что меня будет так вставлять белое белье. Слышу, как что-то шуршит, и понимаю, что Свободина легла под одеяло к себе в постель.
— Можно! — шепчет она, и я открываю глаза. Укрылась до самого подбородка.
Глава 12
Не гони… Можешь не любить меня. На хер ее любовь эту. Я смирюсь. Просто дай рядом быть с вами. Ты. Нужна. Мне….Нужна! И вдруг ощутил, как ее пальцы тихонько сжимают его ладонь. Поднялся на локте, всматриваясь в ее лицо. Раскрасневшееся, такое ослепительно красивое в обрамлении коротких светлых кудряшек. — Дёма…, — сказала отчетливо и снова сжала его руку. — Мой. — Да. Твой Дёма. Улыбнулась, а он вдруг сгреб ее в охапку, зарылся лицом в ее шею и заревел. Вот так. За все время его прорвало. Его просто раздробило, и не смог сдержаться. Лох и жалкий слабак. Дерьмо, а не мужик. Разве сильные мужики ревут у баб на груди? Ощутил касание слабой руки у себя на затылке и вцепился в нее всю, маленькую, еще сильнее. Не любит он ее. Нет. Он ею живет. Как будто в этой хрупкости заключена и его собственная жизнь.