— Расскажи мне о ней…
Попросил тихо, и мы оба посмотрели на портрет моей сестры на памятнике. Его выбирала я. Из ее школьных фотографий. На этой Лена была похожа на лесную фею. Ее волосы заплетены в косу, на голове венок из полевых цветов, глаза такие голубые, как само небо.
— Мы были близки…Она любила меня.
— Почему она это сделала?
Наверное, я никогда не говорила этого вслух и никому кроме себя и про себя. И мне почему-то очень захотелось это сказать сейчас ему. Дима был единственным, кто спрашивал, и кому, и правда, было интересно не из праздного любопытства.
— Ей было тринадцать, когда она начала принимать…Они возили ее по клиникам, закрывали на лечение, но она убегала, и все начиналось снова. Отец стыдился ее. У него была неидеальная дочка. Не такая, о которой можно было рассказывать в кругу своих друзей или гордиться ею. Семья тщательно скрывала, что Лена наркоманка. Ничего не просачивалось в прессу. Полиция всегда молчала, когда ловили ее на сходках наркоманов.
Лена говорила, что она больше не принадлежит отцу и матери, и им никогда не удастся сделать из нее свое подобие. Она не хочет быть на них похожей. Это был ее протест за религиозную школу, за принудительное изучение Библии. А они снова и снова лечили ее и водили в церковь. Отец считал, что таким образом изгоняет из нее дьявола.
Они снова засунули ее в наркологический диспансер, а после закрыли в монастыре, где ее принудительно лечили. Она провела там около года. И когда вернулась…казалось, все наладилось. Она больше не принимала, была чистой, ходила в церковь, молилась у себя в комнате.
Мы попали в аварию вместе с ней…Она часто говорила, что хотела бы оказаться на моем месте и умереть. Чтобы ее не спасли. Я тогда думала, что она говорит это потому, что жалеет меня и пытается поддержать. А она и в самом деле так думала…Мы тогда остались дома одни. Я сидела внизу в оранжерее, рисовала…как сейчас помню. Я рисовала лошадь, бегущую по берегу моря…
Ощутила, как его рука легла мне на плечо, и только сейчас поняла, что по моим щекам катятся слезы. Привлек к себе, зарываясь пятерней мне в волосы на затылке.
— Потом в доме вдруг стало так тихо. Я хотела показать ей…показать рисунок. Мы как раз вечером говорили о свободе, о том, как хотелось бы стать вольными словно ветер. Помню, как поднималась по лестнице. Забыла костыли и… гипс стучал о ступеньки, а где-то вдалеке капала вода. Я нашла ее в ванной. На ее лице была умиротворенная улыбка, а глаза так спокойно и безмятежно смотрели вверх. На голове венок…и это самое платье. Отец не простил ей этой умиротворенности. А я вижу ее по ночам и… и я понимаю. Что могла бы ее спасти, если бы не шла так долго по ступенькам, или если бы почувствовала, что она это сделает. Мы были близки. Я должна была понять из разговоров о свободе, о вольных животных и птицах. А я не поняла, я…была там и не поняла, что она наверху умирает…
Рывком привлек меня к себе, вжимая в свое тело, заставляя уткнуться лицом ему в грудь.
— Ты чтооо…ты что! Не смей винить себя, психолог! Откуда ты могла знать? Совсем маленькая девочка! Это не твоя вина.
— Отец…сказал, что если бы я была рядом!
— Отец…отец не прав! Ты послушай, послушай меня, Диана!
Заставил поднять голову и посмотреть ему в лицо.
— Ты не виновата. Ты мне веришь? Вот я слышал все со стороны и со всей ответственностью говорю тебе — ты не виновата! Если она хотела уйти, она бы это сделала рано или поздно, и вряд ли ты смогла бы ей помешать!
— Откуда ты знаешь?
— Когда-то и я хотел…но, видимо, недостаточно, потому что вот он я, живой. Полный сил, радости и жизни. Уходят только те, кто, и правда, хотят. А если человек чего-то хочет, его невозможно остановить. Поверь мне. Я точно знаю.
— Почему ты хотел?
Он вытирает слезы с моих щек, а я трогаю его лицо, его скулы, брови, не переставая думать о том, какой же он красивый, идеальный, особенный. Думать о том, что Я ЛЮБЛЮ ЕГО. Да…Боже. Да. Я люблю его. Я хочу быть с ним. Хочу, чтобы он был моим, а я его.
— Когда-нибудь я расскажу тебе, психолог. Не сейчас. Не сегодня.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Увези меня отсюда, пожалуйста!
— Куда?
— Увези меня к тебе, Дима.
Почему мы здесь, у него дома? Как я могла сама попросить об этом? Как могла сама поехать с ним? Я сумасшедшая?
Но уже слишком поздно давать задний ход. Уже вообще слишком поздно… Наверное, с нашей самой первой встречи все слишком поздно, и мы теперь совершенно другие с ним вдвоем, совершенно особенные. Как два атома, которые притянуло друг к другу, и я чувствую это притяжение к нему и чувствую, как он тянется ко мне.