— Ты же знаешь мои законы — никаких контактов. Они сами меня ищут.
— Да. Через Маман. Вот что и плохо. А она теперь вместо тебя новенького предлагает.
— Ну и ох*ительно! Вот и настало время завязать с этим дерьмом! Как ты там сказал — пойти на гитарке побрынчать и стишки почитать.
— Не ерничай. Реально.
— А я серьезен как никогда. С б*ядством надо завязывать. Устал я баб трахать. Морально и физически. Ладно. Спасибо за мандаринки.
— Устал…знаем мы, как ты устал. Все об этом гудят. Ты на клиентку запал. На дочку Свободина. За это он тебе кости и пересчитал.
— Вам домой пора. За клуб спасибо. Выйду отсюда и пойду на гитарке брынчать. Как хоть клуб называется?
— Горгона. Крутой такой караоке-бар. Хозяин платить будет каждый день. На оплату жилья хватает?
— Та хватает. Но потом сменю на более дешевую конуру. Не впервой и не в таком дерьме в жизни побывал.
— Все мы там были. Если что, звони. Когда выпустят?
— Обещали на днях.
Оклемался я где-то через пару недель. Весь город уже оброс новогодней мишурой, в каждой витрине и в каждом окне по елке, а я с побитой рожей на работу иду. Нашел-таки меня некий Карен Абросян в Горгону через каких-то знакомых Кукловода. Не совсем брынчать на гитаре. У них прям крутое заведение. Мюзиклы ставят. Народ собирается элитный, деньги оставляют, чаевые. Хорошее место. Спасибо пацанам.
Не ожидал, что вернусь к стихам, к гитаре. Каждый день разукрашен, как клоун.
Зато под гримом моих синяков не видно. В зеркало смотрю и, ухмыляясь сам себе, напеваю голосом из знаменитой арии, которую так любил мой дед:
«Снова туда, где море огней.
Снова туда с тоскою моей.
Светит прожектор, фанфары гремят,
Публика ждет, будь смелей, акробат!
Со смертью играю, смел и дерзок мой трюк
Все замирает, все смолкает вокруг.
Слушая скрипку, дамы в ложе вздохнут,
Скажут с улыбкой — храбрый шут.
Да, я шут, я циркач, так что же,
Пусть меня так зовут вельможи,
Как они от меня далеки, далеки,
Никогда не дадут руки.
Смычок опущен, и мелодия допета,
Мой конь, как птица, по кругу мчится,
Дождем душистым на манеж летят букеты,
Но номер кончен, и гаснет свет,
И никого со мною рядом нет.
Цветы роняют лепестки на песок,
Никто не знает, как мой путь одинок.
Сквозь дождь и ветер мне идти суждено.
Нигде не светит мне родное окно.
Устал я греться у чужого огня,
Но где же сердце, что полюбит меня.
Живу без ласки, боль свою затая,
Всегда быть в маске — судьба моя!»*1
— Эй, мистер Икс, за тобой пришли.
Гошка, мой напарник, сунул голову в гримерку.
— Не знал, что ты еще и поешь. Давай, вставай. Ждут тебя. Важные люди пожаловали по твою душонку. Б*я, я реально заслушался…Скажу Каренычу, пусть послушает твою арию. Может, поставим оперетту. Переделаем с рок обработкой. Можно такое замутить. Ладно, давай. Ждут тебя там.
Когда внизу увидел людей Свободина, заболело ребро. Один из них здоровяк низкого роста, так похожий на гнома и явно командующий всем этим парадобесием.
— Я вроде добавки не просил, Гном Гномыч.
Ухмыльнулся, глядя на двух здоровых шкафов, которые в прошлый раз все мои кости вслух пересчитывали, а потом перевел взгляд на коротышку.
— Идем, клоун! — Гном задрал голову и кивнул на дверь из заведения. — А то тебе добавки прямо здесь наваляют!
— Я, может, вначале грим смою?
— И так сойдет. В самый раз.
Один-один, засранец. Но я отомщу. И дурным голосом заголосил:
— Как они от меня далекииии… никогда не дадут рукииииии!
В машину загрузился сам… но сердце все же начало подрагивать от одной мысли, что вдруг ее увижу снова. Издалека. Хотя бы в окно… Да,… просто увидеть. Одним глазом. Все это время только о ней и думал. Ночами с закрытыми глазами лежал и вспоминал, как прикасался к ней, как целовал. И что говорила мне… мне — тому, кто не раз девкам напевал и не такое, чтоб ноги раздвинули, а сам повелся на ее и так горько обломался, так горько, что все тело от этой горечи сводит, и вкус на зубах скрипит: «Я подумала о том, что могу очень сильно полюбить тебя, и мне стало страшно». На самом деле это, и правда, страшно. Каждую ночь понимать, что без нее жизнь стала совершенно серой, как этот проклятый декабрь без снега. И что ничем это, мать вашу, не исправить. Ничем и никогда.