Шведы лишились в тех штурмах от трех до четырех тысяч солдат. Скольких утратили осаждённые — неведомо, но вряд ли столько же: обороняющиеся всегда несут меньшие потери, нежели атакующие. Однако, несмотря на довольно отчаянное положение с провиантом, Карл и не думал уходить из-под стен негостеприимного города.
Оскорбление не должно остаться без сатисфакции. Гетман ответит за свои слова — пусть даже сказанные под влиянием вполне справедливого гнева.
1
Честно говоря, я и не надеялся, что Карлуша здесь застрянет. Думал, посчитает свои запасы, прикинет возможности подвоза провианта, оценит расстояние до армии Петра, да и отправится в Польшу зимовать. Но нет, обиделся и решил во что бы то ни стало взять Полтаву до подхода русских полков. Три штурма. Три, мать его, попытки взять крепость тупым навалом, в лоб! Я смотрел и тихо хренел от количества тел в заснеженном рву.
Скольких этот недоносок готов положить во имя мести за личную обиду на меня любимого?
Впрочем, что это я? Здесь до гуманизма как до Луны пешком. Ещё и слова-то такого не знают, а уж о практике и говорить нечего. Одна тактика линейного боя подразумевает потери до трети полка за один бой, а свинское отношение к продуктам и их хранению легко приводит к небоевым потерям до пятидесяти процентов личного состава. И это считается нормальным.
Но я это нормальным не считал, и действовал соответственно. Во всяком случае, под моим началом ни казаки, ни солдаты сами себе не стряпали, где придётся. Запряг на готовку еды полтавских баб. Заодно и на дровах вышла экономия: на том количестве, которое сжигало одно капральство, женщины варили борщ для четырёх таких же подразделений.
«Любишь ты людей, Георгий, — бурчал на меня Иван Степаныч. — Сие есть ахиллесова пята, в кою тебя и уязвят».
«Зато ты у нас эталонный мизантроп, — я не остался в долгу. Пока распоряжался изъять все полтавские запасы свинца ради отливания пуль, можно и с запертым в собственном теле Мазепой побеседовать. — Если взять нас обоих и вывести среднее арифметическое, получится нормальный среднестатистический человек».
«Снова ты заумь свою кажешь. Оглянись вокруг. Ты к людям добр, а они к тебе?»
«А это, сморчок ты старый, проверяется лишь жизнью».
«Сморчок… В зеркало поглядись, добрый молодец», — обиделся Иван Степаныч.
«Знаю, знаю, краше в гроб кладут. Ну так не нуди, а скажи, что думаешь по поводу шведа. Есть шанс, что он уберётся отсюда без большого сражения?»
«Ни единого, — ответил Мазепа. — Он тоже…добрый молодец. Как ты любишь говорить — тот ещё. Ради драки живёт, в драке и голову сложит. А ты его оскорбил, и он того вовек не забудет».
«Оскорбил… А как назвать то, что он сделал?»
«Никак не называй. Довольно и того, что ты уже наговорил. Расхлёбывай теперь, я тебе не помощник».
На помощь Ивана Степаныча я не рассчитывал никогда: уж больно сволочной он тип. Пару раз сам её предлагал, да я, чуя подвох, отказался. Время от времени интересовался его мнением по поводу некоторых моментов, и даже ругательства порой давали мне намёк, в какую сторону думать дальше. Всё равно действовать гетман Мазепа в моём лице будет так, как пожелаю я.
А после провала третьего штурма шведы снова начали обстрел города. Но как-то вяленько, без огонька. Видимо, действительно пушечный порох подрастратили. Мелькнула даже мысль: а что скандинавы делать станут, когда он закончится? Опять полезут на стены или требушеты сооружать начнут?.. И смех, и грех.
Да, и татар тоже не видно. С разведкой, что за стенами Полтавы действует, сейчас сноситься затруднительно, а по последним данным передовые татарские разъезды находились немногим севернее днепровских порогов. По всем расчётам должны быть если не здесь, то на подходе, а горизонт пока чист. Впрочем, и Пётр Алексеич тоже не спешит засвидетельствовать шведу своё почтение. И если мотивы царя ещё можно понять — хочет, чтобы мы тут Карлу как следует кровушки попили — то о чём думает крымский хан, неведомо. Семён и Дацько в один голос твердили, что татары не иначе разбились на отряды и вовсю занимаются ловлей не успевших попрятаться за городскими стенами селян. Возможно, ребята правы, но я бы не стал сильно полагаться на жадность крымчаков. Если хан дал слово, что приведёт орду, он её приведёт. Правда, неизвестно, когда.
А может, крымцы тоже ждут, когда Карлуша растратит силы, и тогда их подмога станет куда весомее и дороже?
Я чувствовал себя мухой в густой смоле, которая вот-вот затвердеет окончательно. Как там говорил мой визави на вокзале — «безвыходная ситуация»? У меня был выход: победить. Но даже с усиленным гарнизоном и увеличенными запасами я не имел возможности победить шведскую королевскую армию. Всё, что я мог — это держаться до подхода подмоги и запрещать себе думать о том, что она может не явиться.