- Никита Юрьевич? – поинтересовался казенный женский голос. – Это из института Джанелидзе вас беспокоят. По поводу Зименкова. Вы не могли бы подъехать?
- Срочно? – у Никиты противно заныло в животе, но он себя одернул: если бы Дима умер, вряд ли бы стали звонить ему, и других родственников хватает.
- Понимаете, - женщина понизила голос, и в нем сразу же появилось что-то человеческое. – Он пришел в себя и попросил позвонить вам. С ним хотели говорить из милиции, но врач запретил. Да и сам он отказался, сказал, что плохо себя чувствует. А вам попросил позвонить. Чтобы вы обязательно приехали. Это, конечно, не положено, но он очень просил, сказал, что вопрос жизни и смерти.
Положив трубку, Никита посмотрел на часы. До конца рабочего дня оставалось полчаса. Договорившись с клиенткой о встрече, он подошел к начальнице. Такое уж у них было правило: раньше положенного с работы ни-ни. Позже – пожалуйста, но не раньше. Исключение – кафетерий напротив и рабочие поездки, о которых надо было сделать запись в специальном журнале.
- Инна Аркадьевна, - сконструировав любезную гримасу, начал он. – Мне к родственнику в больницу срочно надо, только что позвонили. Можно?
Начальница посмотрела на него с глубоким сомнением.
- Я, между прочим, сегодня не обедал.
Похоже, это возымело действие, потому что Инна милостиво кивнула и углубилась в изучение нового каталога недвижимости.
В реанимацию его, разумеется, сначала не пустили, поэтому пришлось долго искать ту самую медсестру Галю, которая ему звонила, а потом идти за нею кружными путями, путаясь в халате гигантского размера.
Дима лежал в одноместной палате, вернее, не палате, а целом зале, заставленном всевозможными приборами и мониторами. Что-то противно пищало и пощелкивало. Никита подошел к странному сооружению, напоминающему операционный стол с металлическими бортиками. На нем под простыней находилось нечто, напоминающее большее белое бревно.
- Галя, ты? – прохрипело бревно.
- Ваш друг пришел. Корсавин, - Галя, маленькая пухлая брюнетка, поправила простыню, посмотрела показания приборов. – Пять минут, не больше. – И она отошла в сторону, где за столиком сидела и писала что-то в журнале другая сестра.
- Никита, наклонись.
Он оглянулся в поисках стула или табуретки, но ничего подобного поблизости не было, а спросить было неловко. Пришлось присесть рядом с кроватью на корточки. Голова Димы, как и тело, была полностью забинтована, остались только небольшие щели для рта и носа.
- Тебе отдадут мой мобильник. Узнай, откуда был последний звонок.
- Хорошо, Дима. Ты можешь сказать, что случилось?
- Мне позвонили. Странный голос, не мужской и не женский. Сказали, что это ошибка. Что умереть должен был я, а не Ника. – Дима говорил с трудом, останавливаясь на каждом слове. – Что, если я хочу узнать всю правду, должен прийти в одиннадцать вечера к входу в Московский парк Победы, который около улицы Севастьянова. Я один боялся идти, позвонил тебе. Но дома никого не было, а сотовый недоступен. Я поехал один. На такси. Потому что выпил немного для храбрости. Стал переходить Кузнецовскую. Откуда-то выскочила машина.
- Машину помнишь? – перебил Никита.
- Нет. Кажется, светлая.
- Все, все, хватит! – подошла медсестра.
- Еще минуту! – взмолился Дима. – Никита, поищи в памяти мобильника, найди телефон Бурмистрова. Это патолого… ну, врач, тот самый. Позвони, объясни все, пусть скажет. Результаты.
Слова давались Диме все тяжелее. Галя потянула Никиту за рукав.
- Это что тут еще такое? А ну выйдите немедленно! - В дверях стоял высокий полный мужчина в зеленой хирургической пижаме. – Кто разрешил? Поувольняю всех к чертовой матери!
- Галя, мобильник! – из последних сил прошептал Дима.
- Да помню, помню! – с досадой ответила та и повернулась к врачу: - Простите, Олег Витальевич, больше не повторится.
Никита подождал в коридоре, пока Галя не вынесла ему Димину «моторолу». Лицо ее было хмурым – видимо, попало.
- Вот, держите, - она сунула телефон Никите в руки. – Первые его слова были, когда в себя пришел: «Где мой сотовый?». Не «где я?», не «что со мной?», а «где трубка?» Потребовал, чтобы я непременно вас нашла. Домой-то ему сразу позвонили, а там соседка почему-то оказалась. Сказала, что у него близких родственников нет. Телефон мне в кладовой отдавать не хотели, пришлось денег дать.
В ответ на выжидательную паузу Никита достал портмоне.
- А как он вообще, выкарабкается? – спросил он, доставая деньги.
- Состояние тяжелое. А точнее не знаю. Я же не врач. Вон врач, его и спрашивайте, - она дернула подбородком в сторону вышедшего из палаты Олега Витальевича.
- Простите, что из-за меня у вас неприятности.
- Да ладно, - хмыкнула Галя. – Не уволит. Можно подумать, сюда желающие работать прямо в очереди стоят.
Попрощавшись с ней, Никита догнал врача.
- Пожалуйста, я вас очень прошу, не надо из-за меня никого наказывать, - он аккуратно положил в карман его халата сложенную купюру. – Поймите, это было очень важно. И он сам просил, чтобы меня нашли.
- Хорошо, - недовольно буркнул врач. – Только из-за вас его состояние может ухудшиться. А он и так крайне тяжелый.
- Но он выживет?
- Фифти-фифти. Будем работать. Открытая черепно-мозговая, сочетанные травмы и… В общем, вы не врач? Тогда не поймете. Странно, что он вообще остался жив.
Прямо из машины Никита позвонил патологоанатому. Тот сначала отказался сообщить результаты кому бы то ни было, кроме Дмитрия Павловича, но в конце концов сдался. В подробности вдаваться не стал, но суть дела была в следующем: отравление алкалоидом растительного происхождения, который одновременно повышает тонус гладкой мускулатуры, особенно матки, и понижает свертываемость крови.
Что касается телефона, с которого неизвестный назначил Диме встречу, то тут оказался тупик. Телефон этот находился в баре недалеко от Витебского вокзала. Установлен он был в холле, и им постоянно пользовались клиенты.
* * *
Хотя Никита и сказал себе, что вся эта карусель его не касается, выбросить ее из головы никак не мог. Тем более теперь, когда точно знал, что Веронику убили и что Диму хотели убить тоже. Правда, здесь были определенные сомнения.
Некто сказал Диме, что отравить хотели его, а не Веронику. Но если принять во внимание собачий вой, колокольный звон и самовозгорающиеся свечи, а также повешенное чучело в окровавленной рубашке, то это просто бред. Никакой связи. Да и как этот яд мог подействовать на Диму, он-то не беременный. Хотя… У него язва, а яд мог вызвать сильный желудочный спазм. Прободение язвы, кровотечение, больница далеко. Да, но это никак и ничего не объясняет.
Кто-то написал Диме записку, предупредил, чтобы он был осторожен. Кто это был? Ведь не сам же убийца. Зачем ему это? Напрашивается вывод, что кто-то что-то знал. Помешать побоялся, но решил хоть как-то Диму предупредить.
Нет, ерунда какая-то получается. Отравили-то ведь все же Веронику. Ошибка исключается – иначе не было бы чучела. По сценарию она должна была увидеть его и расстроиться, аж до выкидыша. Во всяком случае, так должны были подумать окружающие. Может быть, человек этот, который записку написал, только думал, что убить должны Диму?
Далее возможны два варианта. Первый: встречу Диме назначил все же убийца. Он ждал у парка Победы в машине и, когда тот начал переходить дорогу, сбил его.
Неувязочка получается. Дело в том, что Дима по любому не должен был переходить дорогу. Никита не поленился съездить к парку Победы и посмотреть, где все произошло. Если бы Дима приехал на машине, то припарковался бы на той стороне Кузнецовской, которая у парка. Троллейбус останавливается там же. А если бы Дима ехал на метро, то ему пришлось бы идти пешком через парк. Или проехать одну остановку на трамвае, а потом пройти по Кузнецовской. По той же самой стороне. Почему Дима оказался на другой стороне улицы – загадка. Может быть, таксист решил свернуть с Московского проспекта раньше – на Благодатную, а потом по одной из параллельных улиц выехать на Кузнецовскую?