Иван встретил весть о возвращении Ростислава, воротясь из похода - посылал его Юрий Владимирич потревожить окраины Булгарии, а на обратном пути пройтись по Муромским и Рязанским землям, поглядеть, не готовят ли тамошние князья похода против Суздаля. Зайдя на княжье подворье в Кидекше, Иван увидел привязанного к коновязи худого, с грязными ногами и брюхом, чалого жеребца и от холопов узнал о возвращении старшего Юрьевича.
Тот в те поры сидел у отца, жаловался на свою горькую долю.
- Жену да сыновей пришлось оставить в деревне - Ярополку третий месяц всего, боялся, что малец не сдюжит, - говорил он, сутулясь под тяжёлым взглядом отца. - Худо было - в простых избах ночевали, как смерды, ели, как смерды, спали… И это я, князь из Мономахова рода!
- Ярополк, что, там родился? - Юрий сидел, развалясь, ещё потолстев с зимы и неприязненно смотрел на сына.
- Там… В Бужске. Который тебе Изяслав дал?
- Угу…
- А ты и рад был… щенок сопливый! - Юрий сердито засопел. - Куды ты бег? Мало тебе было тут места?
- Удела я хотел, - Ростислав смотрел на свои кулаки. - У Глеба Курск, а он моложе меня!
- Андрей, брат твой, тоже моложе тебя, однако удела у него нет, хотя тоже сыны есть…
- Андрея ты к себе приблизил. Ты его любишь больше, чем меня! - прорвало Ростислава.
- Да как у тебя язык повернулся такое сказать? - тихо рыкнул Юрий, но в этом тихом рыке было столько гнева, что Ростислав невольно подался назад. - Все вы мои сыны. Глеб Курск в бою добыл, Андрей мои полки водит. А ты… ты моё дело чуть не предал. К врагам моим перебежал… Но я на тебя за то зла не держу, - мягче добавил он, к удивлению Ростислава. - Ты всё-таки сын мой. И обида тебе - обида мне. За сыновнюю обиду Изяслав поплатится… Понял ли теперь, кто тебе друг, а кто враг?
Переменчив был нрав Юрия Долгорукого, как погода по весне. Ростислав выдохнул осторожно:
- Понял, батюшка.
- А раз понял, то отправляйся-ка по городам Залесским - собирать рать на Киев!
Легко сказать - нелегко сделать. Не спешил Юрий Владимирич сесть в боевое седло. Сперва он проверил, како возводятся города и рубятся пограничные крепости. Потом послал сызнова Ивана Берладника в окрестности Торжка - пошарить там по дорогам, пощипать данщиков новгородских. Тем временем помчались гонцы в Новгород-Северский к Святославу Ольжичу и в Дикое Поле, к родне покойной жены.
Святослав Ольжич обрадовался случаю расквитаться с Изяславом. Больше года уже лежал в могиле брат Игорь. Смерть его осталась неотмщённой, Святослав был уверен, что ежели не сам Изяслав, то меньшой брат его Владимир нарочно науськивал киевлян убить Игоря. Он в свой черёд отправил послов половцам и уведомил сидящего в Курске Глеба - мол, будь готов.
Шила в мешке не утаишь. Не успела встать распутица, как забеспокоилась Русь. Готовилась новая усобица, а ведь не успели затянуться раны от прежней. Давидичи наотрез отказались быть союзниками суздальского князя, припомнив ему разорение собственных вотчин. Испугался и Ростислав Смоленский. Будучи союзником Изяслава, он был уверен, что и на него падёт удар. Стремясь обезопасить себя от войны, он прислал Святославу Ольжичу сватов, прося его дочери Манефы в жены для своего сына Романа. Манефе было всего двенадцать лет, но девочку увезли в Смоленск - и ничего не изменилось…
Перед самыми Святками Иван Берладник ненадолго вырвался из Суздаля и прискакал в Кидекшу.
С некоторых пор тут жили дочери князя Юрия - князь переселился в большие палаты, где обитала его вторая жена, гречанка Ирина. Занятый делами сверх меры, Иван мало и редко наезжал к княжне. Да и сейчас спешил - ворвался во двор, спрыгнул с коня, через две ступеньки взлетел на крыльцо и толкнулся в сени, громко зовя холопок.
Ольга с девками наряжалась - вечор хотели пойти на игрища. Без отца и мачехи, которая жила в Кидекше безвылазно, тоскуя по тёплой солнечной Византии, она жила привольно и весело. Только редкие наезды отца заставляли её бледнеть и смущаться.
…Помнила Ольга, как впервые увидела мачеху. Византийская принцесса была на десять лет старше её, но держалась так неприступно и гордо, что у девушки не возникло желания подойти и приветствовать мачеху. Меньшая сестра, Софья, как-то переборола девичий стыд и приблизилась, пролепетав что-то на ромейском. Её встретил высокомерный спокойный взор. Новая суздальская княгиня не думала, что её муж будет так стар, что у него уже подрастают взрослые дочери. Она надеялась, что её везут в жены молодому княжичу - и вот они, Князевы сыны, стоят подле отца. Одни старше её, другие чуть помоложе, либо женаты, либо просватаны. С ревностью и завистью оглядела она свою новую семью.
Юрий потом выговаривал Ольге:
- Загордилась девка! Одичала совсем… Людей бегаешь, как коза… Ну, видать, пришла пора искать тебе мужа. Он тебя приучит к вежеству…
С тех пор Ольга жила в тревоге и к Ивану выскочила, думая, что грозный батюшка послал его с недоброй вестью. Даже радость, вспыхнувшая было в ней, померкла.
- От батюшки? - выдохнула княжна, ломая пальцы.
- От князя Юрия… Да только ты не пугайся так, - улыбнулся Иван, видя, как внезапно сошёл румянец с круглых девичьих щёк. - Отпустил он меня на час. Потом велел назад быть.
- Стало быть, ты не с вестью от него прискакал?
- Нет. К тебе я. Увидеть захотелось… Румянец опять стал заливать щёки. Ольга отвернулась, теребя косу.
- Ну, поглядел? - нарочито равнодушно молвила она. - Какова?
- Краше всех!
- Ой ли! - голос был капризен, но в глазах сквозило другое - весёлое, нежное. - Правду ли баешь?
- Истинную! Хошь, побожусь, что для меня ты краше всех на свете? - Иван вскинул два перста ко лбу.
- Не божись, - Ольга быстро схватила его за руку. - Я и так верю, - прошептала совсем тихо. В горнице они были совсем одни, и Иван осторожно обнял девушку. Она встрепенулась, озираясь:
- Пусти! Не то войдёт кто…
- Так веди туда, где никто нас не углядит.
- Что ты? - Ольга помотала головой. - Негоже так!
- Олюшка… Леля моя, - Иван сжал девичьи плечи, - у меня всего час времени!… Мы в поход выступаем со дня на день. Батюшка твой полки собрал. Я с ним иду на Изяслава Киевского.
- Ой! - Ольга вскрикнула и прижалась к Ивану. - Правда?
- Со дня на день выступаем…
- Ой, - девушка припала к его груди, слушая, как в глубине часто-часто бьётся сердце. - Ой, лада мой… Ой, лихо-то… Ой, лишенько…
Боясь голосить, она вцепилась в Ивана, уже не думая, что их могут увидеть. А Иван тихо гладил её по волосам и вздрагивающим плечам:
- Не тужись, Олюшка! Вот побьём Киевского князя, тогда авось выделит мне твой батюшка удел. Пошлю к нему тогда сватов. Пойдёшь ли за меня?
- Иванушка, - Ольга отняла лицо от его груди. - Птицей бы полетела…
Не каждой княжне выпадает такое счастье - любить и быть любимой. Отцы сватают своих дочерей, выдавая их замуж не за княжичей и королевичей, а за военные союзы. Добро, если с годами приходит любовь. А если нет… Но её мать любила отца, он любил её и не сразу после кончины половецкой княжны решил жениться снова. Дед, Владимир Мономах, тоже любил и был любим своей женой Гитой. Прадед, Всеволод Ярославич, был счастлив с женой. Неужто судьба откажет в счастье?
Ольга была уверена в своём счастье, когда целовалась с Иваном посреди горницы. И молилась о нём, когда несколькими днями позже полки суздальцев выступили в поход.
Рати встретились под Переяславлем Русским. Пока Юрий Владимирич стоял под Белой Вежей, Изяслав вошёл в город, соединясь со ждущими там братьями Святополком и Владимиром. Он не хотел мира, говоря, что не станет давать Долгорукому ни одного города или области, ибо тот привёл половцев и Ольжичей. Но Киев не желал воевать. В самом Переяславле епископ Евфимий отказывался благословлять идущих на битву ратников. Даже бояре советовали князю не спешить. Но у него и троих его братьев были свои дружины, из Поросья пришли берендей, а в самый последний момент подоспел Владимир Давидич из Чернигова. И Изяслав Мстиславич решил - бою быть! «Я добыл Киева и Переяславля головой. Нешто ныне уступлю?» - сказал, как отрезал, и велел трубить зорю - дружинам строиться для битвы.