В Переяславле встречала свёкра молодая Глебова ясена, Анастасия Изяславна. Она уже была тяжела и с гордостью носила округлое чрево. Долгорукий даже умилился, глядя на молодую княгиню. Можно себе было представить, как дрогнет сердце, когда он узнает о внуке… Про тех детей, что родила в Галичине его дочь Ольга, Юрий не думал и не знал.
Он возвращался в Киев успокоенный и ободрённый. Ехал берегом Днепра. В воздухе уже чувствовалась весна. Снег стал ноздреватым и слёживался комками, хотя сугробы ещё были высоки. Пройдёт немало времени, прежде чем появятся первые проталины - по всем приметам, быть поздней весне.
Хоть и был Юрий в летах, а и ему весна волновала кровь. Он предвкушал, как воротится домой, как обнимет жену Ирину, как ночью придёт к ней в опочивальню… Но радостные мысли померкли, когда заметил напряжённое лицо Андрея. Старший сын ехал, опустив голову и словно забыв, где он.
- Что невесел, сыне? - окликнул Юрий. - Аль затосковал?
Андрей уже несколько лет был вдов - жена булгарка померла третьими родами, подарив ему сына. Тот был совсем младенцем, матери не помнил. А Андрей после этого и кинулся в битвы, очертя голову. Так и кидался до сих пор. Но, видимо, время любые раны лечит.
- Твоя правда, отец, - промолвил он. - Что-то тягостно мне…
- Вот давно бы так! - обрадовался Юрий. - Что ж молчал так долго? У князя рязанского дочь подрастает. Мы её живо за тебя сговорим… Нечего сыну великого киевского князя и Мономахову внуку вдовцом столько лет ходить!
- Да не о бабах я! - с досадой воскликнул Андрей.
- А о чём же тогда?
- Тягостно мне тут… в Вышгороде! Чужое всё, не моё!
- Как это - «не твоё»? - Юрий даже покачнулся в седле. Тряхнул головой, указывая окрест, на заснеженные поля, на островки леса, на небольшую деревеньку, мимо которой как раз проезжал княжий поезд. - Твоя то земля! Ты - старший! Тебе после меня всем владеть! Прочие князья не в счёт! Ростислав только с его выводком да Ольжичи… Святослава-то я приручил, но у него три сына и сыновцы… Старшему палец в рот не клади. Но я тебя научу, как с ними управляться. Мономахов корень всех переборет!
- Так-то оно так, отче, да только не лежит у меня душа к Киеву, - признался Андрей.
Юрий опешил:
- Как - не лежит? Ведь Киев - наша вотчина! Великое княжение!…
- А в княжении том - разор и запустение! - Андрей вскинул руку, показывая. Неподалёку от деревеньки торчали в снегу остатки изоб - занесённые снегами сугробы на месте бывшей деревни. Та, если верить глазу, была раза в три больше жилой. Да и в жилой домишки были неказисты, кособоки и многие явно слеплены наспех. Такую деревушку, чай, и поганые обойдут стороной, побрезгуют. Жильё как вымерло - ни пёс не тявкнет, ни дверь не скрипнет. Только цепочки следов в сугробах и слабые дымки из-под стрех говорили о том, что под крытыми прелой соломой крышами теплится жизнь.
- Зри, отче, - продолжал Андрей. - Вон та деревня была велика и обильна, а ныне лежит в прахе. А новая мала и скудна всем!… Разве с этих смердов возьмёшь богатой дани? А Городец Остерский вспомни - как четыре года назад Изяслав Мстиславич его пожёг, так на том месте никто и не живёт более. И так по всей Киевской земле. Скудеет она, отче…
- Скудеет потому, что князья ею прежде правили нерадивые, - возразил Юрий. - Изяслав города жёг, Всеволод с братьями народишко обирал безмерно, да и половцы приходили чуть не ежегодно. Но ныне всё переменится! Киев воспрянет ещё краше, чем был! Я новые города в Поросье повелю рубить, по тем городам вас, сыновей, посажу. Смердами сызнова земли заселю, как в Суздале.
- А в Суздале откуда столько смердов? Ты ими и сам Суздаль наполнил, и Кидекшу, и Переяславль-Залесский, и Юрьев, и Дмитров. Откуда столько смердов? - вопросил Андрей и, не дождавшись ответа, сам сказал: - С Киевщины бегут людишки, поелику тут житья не стало! А смерд - это сила. Они бы и Городец Остерский заново заселили, и деревни новые срубили, и пашню взорали бы! Они и ныне свои дела вершат, только в Суздале, в Залесье…
- Так то Залесье, а то - Киев! - упрямо возразил Юрий, начиная сердиться. Впервые старший сын говорил с ним таким тоном. - Киев - мать городов русских! Я к нему столько годов стремился! Жизнь положил, чтоб самому сесть на золотой стол и вас, сыновей, подле посадить. А то бы зачах род мой, как род сыновца Всеволода Мстиславича, как род Святополка Туровского, как роды многих князей. Киев - вот к чему стремиться надо. Утвердись в Киеве - и отсюда зачни собирать землю Русскую и заново её украшать.
- Нет, отец, - покачал головой Андрей, - мне судьба иное велит. Отдай мне Суздальскую волость в вечное владение!
- Что-о? - Долгорукому показалось, что он ослышался. - Да ты что? Глушь залесскую на золотой стол меняешь? Я не для того в Киеве садился, чтобы мой старший сын, мой наследник в болота забивался! Ну скажи, чего в том краю такого?
- Там люди живут, - вздохнул Андрей.
- А тута им, значит, жизни нету?
- Видать, нету… Ты и сам столько трудов в ту землю вложил. Неужто не жаль тебе было её городов, сел и погостов?
- Ха! - подбоченился Долгорукий. - Да я все городки суздальские готов отдать за одну ту деревеньку, потому как деревенька та - под Киевом! А строил их потому, что хотел от ворогов оборониться - лезли на меня булгары и рязанцы, мордва и шальные новгородцы. А попервости и Ольжичи тревожили. От них оборонялся, ждал, силы копил… Дождался! - зло сплюнул он. - В Суздале есть князь - Святослав. Он и правит…
- Младенец он ещё, - стоял на своём Андрей. - Не видит, какая земля ему досталась! Растеряет тобой нажитое…
- И пущай! Всё одно - окраина!
- А ты отдай её мне - и увидишь, как она через годы засияет!
- Краше Киева ей не стать!
- Почём ведаешь? Молода та земля, силы её немерены! - запальчиво воскликнул Андрей.
Отец и сын разом осадили коней, вперяя друг в друга тяжёлые взгляды. Отроки и дружина, сопровождавшие их, ещё в начале ссоры поотстали, и теперь они стояли над высоким берегом Днепра один на один. Грузный Юрий широко и уверенно сидел на любимом соловом жеребце, Андрей подбоченился, расправляя плечи. И с болью Долгорукий вдруг понял - сын прав, как права всякая молодость. Ну пять годов, ну десять он ещё проживёт - и положат его в домовину. А Андрею жить дальше. Старое отмирает, новое возрастает на его костях. Но города - не люди, и княжества - не пыль на сапогах.
Трудно было Юрию Долгорукому, который весь свой век тянулся из Залесья к Киеву, признать сыновнюю правоту. И сейчас он только тряхнул головой:
- Попомни, сыне, не будет тебе удачи в том краю! Уедешь - как в чужой земле пропадёшь!
- Не пропаду, - возразил Андрей, с каждым словом обретая уверенность. - Чай, есть там мудрые советчики…
- Бояре-то суздальские? Они те насоветуют… Дальше свово пуза не видят!
- То-то и оно! Они малого Святослава вовсе с пути истинного собьют, он и загубит сей дивный край. Я же сумею их обуздать. Да и воеводы там твои остались. Помогут.
Воевода там оставался только один - Иван по прозвищу Берладник. Все прочие ушли за Долгоруким к Киеву в надежде на новые богатые угодья. Гордый, заносчивый, но добрый к смердам, Берладник с некоторых пор костью в горле стоял у Юрия. И не потому, что ковал крамолу. Просто всех оделял Юрий угодьями, дарил сёла и целые городки в кормление и держание, а его одного обходил стороной. Держал при себе, как цепного пса, которого мало кормят, но много дразнят, чтоб был злее и лучше стерёг хозяйское добро. Но вдруг подумалось, что ежели Андрей поманит Берладника, пообещает ему городок, тот и перекинется к нему. И забудет прежнюю клятву…
- Нешто ты думаешь, что захотят они тебя принять? - пытаясь остудить сыновний пыл и успокоить самого себя, промолвил Юрий.
- Захотят, - отозвался Андрей. - Я уж гонцов слал… Зовут меня туда. Ждут верные люди.
Зовут… Ждут… Болью захолонуло сердце. Значит, измена! Мало ему было Ростислава, вставшего со всем полком на сторону Изяслава девять лет назад. Неужели всё сызнова?