Боярин Андрей сидел у огня. Для него уже поставили палатку, но он медлил. Дневная встреча не шла из головы. Предчувствуя неладное, Андрей Высокий решил не спать всю ночь. Сперва он, и правда, сидел, потом устроился поудобнее на подстилке из веток, потом прилёг, опершись на локоть, потом голова его совсем ненадолго склонилась на руку…
Неясные тени возникли ниоткуда. Захрипел часовой и завалился назад, когда метко брошенный нож вошёл ему в грудь. Второй хотел было крикнуть, но на спину пала тяжесть, жёсткая рука легла на рот, и холодное железо полоснуло по горлу. Крик потонул в крови. А мимо скользили неслышные тени.
Тревогу поднял часовой на ладье, когда над бортом стремительно-бесшумно возникла мокрая голова. Он закричал, ткнул в человека копьём, сбил в тёмную воду, но уже лез второй, а за ним и третий - все одинаковые, похожие в темноте на утопленников. Часовому с перепугу показалось, что это утопленники и есть, а с ними тот, первый. Он дико заорал, кинулся было в бой, но был один против многих, и его крик потонул в топоте ног, людских воплях и шуме битвы.
Ночной бой был страшен. Боярские отроки держали оружие при себе, ибо помнили, какую важную птицу везут в Суздаль, но нападавшие кидались, как звери. Их было много - казалось, их рождает сама ночь. Полуголые, выскакивали из реки и кустов, отчаянно напарывались на копья, попадали под мечи, но на место одного срубленного вставали двое других, и часто отрок, сваливший врага, не успевал вынуть меча из тела, как на него бросались и давили числом. Сам боярин Андрей, чья долговязая фигура возвышалась у костра, сперва рубился наравне со своими, но стоило ему отвернуться от спасительного пламени и рискнуть пробиться к ладье, как из тьмы возникла тень. Боярин отмахнулся мечом. Тот нашёл податливое тело, но раненый не упал, не завалился набок, а молча продолжал напирать. И Андрей Высокий дрогнул. Рука, державшая меч, разжалась, он отступил перед этим едва не пронзённым насквозь человеком и увидел, как раненый вынул меч из раны и сам замахнулся на боярина:
- За князя Ивана…
Бой разбудил Ивана. Когда над головой застучали шаги, послышались крики, а после упало что-то тяжёлое и капля крови просочилась на лицо сквозь доски, он понял, что произошло. Жажда жизни проснулась с новой силой, и он, дождавшись, пока шум и крики немного стихнут, сам закричал отчаянно, срывая голос, и принялся колотить кулаками в доски над головой.
Его услышали. Раздались ответные крики, топором вскрыли настил, осветили факелом, и несколько человек, мешая друг другу, попрыгали вниз. Ивана под руки выволокли на воздух. Грязная вода текла с него ручьями, но державшие люди не отстранялись. Они держали его крепко, а потом кто-то примерился и, утвердив цепи на днище перевёрнутого в суматохе котла, рубанул мечом. Удар был такой, что зазвенело в ушах. Иван зажмурился, открывая глаза лишь от голоса:
- Так-то лучше. Приедем до дома - кузнец остатнее сымет.
На плечи набросили тёплый плащ, на голову нахлобучили шапку, поднесли и сапоги. Иван мигом смекнул, откуда вещи - рядом валялся труп боярина Андрея, раздетый до исподнего. Остальных его ратников заканчивали обдирать, забирая всё, что могло пригодиться. Потом тела деловито, за руки-ноги, потащили к воде и побросали в Десну.
Кутаясь в плащ, Иван стоял перед высоким, широким в кости витязем с полуседой бородой. Это он только что рубил на нём цепь.
- Кто вы? Что за люди?
- Имя мне Константин Димитриевич, боярин князя Изяслава Давидича Черниговского, - ответил тот. - Послал нас князь Изяслав, дабы тебя, Иван Берладник, от смерти спасти и у врага отбить.
- Значит, я свободен? - Иван неверяще оглянулся по сторонам.
- Свободен, княже, - ответил кто-то знакомым голосом. Берладник глянул - среди ратников боярина Константина встретилось два-три знакомых лица. Богатырь Мошка, бывший холоп Михаила, Бессон… Но Ивану хотелось более всего увидеть ещё одного человека.
И увидел. И радость освобождения померкла. Ибо Мирон, раненный в грудь, испускал последний вздох. Кровь заливала его исподнюю рубаху - как многие, он шёл в бой, сняв доспех, - но рука ещё сжимала окровавленный меч.
Мутные глаза нашли Ивана, склонившегося над старым другом. Он ещё сумел шевельнуть губами, ещё донёсся еле слышный шёпот: «Моим… Жене и сынам… поклон в Звенигород…» - но на большее сил уже не хватило.
Сжимая холодеющую руку старого друга, Иван стоял на коленях над его телом. А вокруг молча сгрудились вперемешку берладники и черниговцы.
В незапамятные времена встал на берегу Десны город Чернигов. За древность спорил ещё с самим Киевом, и не случайно многие черниговские князья вынашивали честолюбивые планы стать когда-нибудь князьями киевскими. Иным это удавалось, иные погибали.
Над рекой поднимались, окружённые посадами, крепостные стены, за которыми теснились белокаменные хоромы бояр, воевод, тиунов, тысяцких, осменников, родовитых купцов и прочего богатого люда. Среди них золотом посверкивали купола соборов. Одни выстроил ещё Владимир Мономах, другие заложены были при сыне его давнего недруга, Всеволоде Ольжиче, третьи только стояли в лесах - властвовавшие сейчас в Чернигове князья Давидичи тоже хотели оставить свой след на земле. Первые каменные строения появились в Чернигове ещё двести годов назад, к ним успели привыкнуть, и лишь простой люд по старинке строился из дерева, да некоторые из бояр возводили верхние горницы из ровных брёвен дуба да сосны.
По утрам над городом плыл колокольный перезвон - начинали колокола на звоннице Спасо-Преображенекого Собора, за ним подхватывался только-только достроенный Борисоглебский, а уж потом звон разносился и по окраинам. К тому времени уже поднимались ремесленники - кузнецы раздували горны в печах, горшечники и сукноделы спешили к своей незаконченной работе, а хозяйки - к печам, готовить еству или гнать со двора скотину. На богатых подворьях тоже суета начиналась рано - вскакивали холопы и спешили по делам, пока строгий боярский тиун не заметил лености и не наказал.
Княжий двор ничем не отставал от прочих. Разве что сегодня суеты было больше - ночь-полночь приехали на двор и неслышно просочились в приоткрытые ворота две с малым сотни всадников. Они везли нескольких убитых и одного живого. Об этом живом было тотчас доложено князю Изяславу Давидичу и сейчас на рассвете для него готовили баню, а в поварне спешили с достойным обедом.
Распростёртый на полоках, голый Иван лежал лицом вниз, а его с двух сторон охаживали вениками. Справа старался княжий банщик, краснорожий мордатый детина, которому бы подковы гнуть одной левой. Слева был Мошка. То исхлёстанный с двух сторон, то окатываемый водой, Иван постепенно оттаивал, отходил душою, оживал. Банное потение выгоняло и долгую дорогу в трюме ладьи, и поруб в Киеве, и страх близкой смерти, и даже гибель Мирона. Старый друг пал в бою, погиб, защищая своего князя. Не было лучшей доли для берладника, вся жизнь которого проходила в боях и походах. Под ловкими руками княжьего банщика стонали и похрустывали косточки, и сила заново вливалась в суставы. По жилам веселее бежала кровь, хотелось жить, любить и радоваться жизни.
После бани, вымытый, переодетый во всё новое и чистое, с укороченной бородой - только длинные русые волосы так и остались мокрой гривой лежать на плечах, - хлебнув квасу, Иван поднялся в княжьи палаты. Бывал он в палатах Киева, приходилось всходить по красному крыльцу в Суздале и Смоленске, гостевать в Переяславле и Новгород-Северском, а сколько малых городов было за эти годы - не перечесть. Но всякий раз печаль сжимала его грудь - это был не Звенигород и не Галич.
Князь Изяслав Давидич встретил дорогого гостя в палатах. Был он почти ровесником самому Долгорукому - моложе его лет на пять, что, впрочем, при ранней седине Черниговского князя не ощущалось. Перед Иваном стоял старый человек с молодыми порывистыми движениями и сильным голосом.