- Испугалась? - спросил витязь.
И У Елены ноги подогнулись: голос его был под стать красоте - негромкий, волнующий, чуть рокочущий, как рык зверя. Княгиня помотала головой, неосознанно попятившись - впрямь почувствовала в витязе зверя, который может уволочь её в лес. В памяти встали детские сказки о волках-оборотнях, что выходили из чащи и женились на понравившихся девицах, прежде силой умыкнув её у родных. От таких оборотней потом и рождались чудо-храбры, про которых слагали сказки.
Он шагнул к ней порывистым плавным движением сильного зверя.
- Не бойся, - протянул руку. - Мы не видались ли прежде?
- Не ведаю, - слабым голосом пролепетала Елена. - Разве что в Чернигове…
- Я в Чернигове лишь осенью был, когда меня князь Изяслав Давидич освободил и к себе приблизил.
- Ты - Берладник? - вспомнила она случайно услышанный в те поры разговор.
- Берладник и есть, - он опять улыбнулся, и сердце сладко заныло от его улыбки. - А то - мои берладники.
Иван мотнул головой назад, на молчаливых всадников, что ждали, не слезая с коней. Крупного серого жеребца держал за узду молодой ещё безусый парень, рядом обнаружился плечистый витязь, до глаз заросший бородой, и другие, по ним Елена только чуть скользнула взором - глаза её были прикованы к лицу Ивана.
- Почто ты одна тут стоишь на ветру? - нарушил он молчание.
- Стою… просто так…
- Как птица, которой крылья спутали…
Елена вздрогнула, как от удара. Как он мог прочесть её мысли?
- Душно мне в покоях, вот и решила развеяться. А потом на реку загляделась да на птиц. Летом мы на охоты выезжали, наши кречеты лебедей и гусей били. А сейчас никуда не ездим.
- Так война скоро.
- Война, - Елена отвернулась. Ей вдруг стало холодно. С тех пор, как сходил Юрий Долгорукий неудачно на Волынь, нет покоя старому Изяславу Давидичу. Совсем ушёл Черниговский князь в свои дела, только о новой войне и грезит. До молодой ли жены тут!
- Не пугайся так, - сверху вниз глянул на Елену Берладник. - Обойдётся. Идём-ка к возку!
Он подал ей руку, и прохладные пальцы молодой женщины легли в его горячую ладонь. Иван шагал рядом с княгиней широко и уверенно, сейчас как никогда похожий на зверя, одевшего людское обличье. Трудно было поверить, что ещё недавно этого красивого сильного зверя кто-то мог держать на цепи в тёмном и сыром порубе. Но, если такое и случилось, то всё это сейчас было прошедший сон.
Он усадил Елену в возок к явному облегчению мамки и девок, свистнул, подзывая своего отрока с конём, птицей взлетел в седло, и возок с сопровождавшей его дружиной покатил обратно в Чернигов. Иван скакал чуть впереди, и Елена могла беспрепятственно любоваться его стройным станом и спокойным лицом.
Изяслав Давидич не забыл, что уже чуть было не стал Киевским князем - он был самым старшим в роду, его звали сами кияне, он уже ступил в Киев, уже слышал звон колоколов Святой Софии. Тогда сила Долгорукого одолела силу. Изяслав пробовал сопротивляться, но Долгорукий призвал других князей. Все ополчились под знамёна последнего Мономашича - и пришлось уступить.
Но теперь всё переменилось. Отшатнулся от Долгорукого обиженный им Владимир Андреевич, так я оставшийся без своего удела и вынужденный довольствоваться долей в Киевской земле. Враждуют с ним сыновья Изяслава Мстиславича - Мстислав, Ярослав и Ярополк. Обиженный за сыновцев-Изяславичей, раскоротался с Долгоруким Ростислав Мстиславич Смоленский. Даже родной сын Андрей покинул отца и засел в Суздальской земле - крепит, по слухам, пограничные города-крепости, готовится к войне с отцом. Борис, третий Юрьевич, здоровьем слаб, всё хворает. Мстислав далеко, в Новгороде. А от прочих мало толку. Лишь Ярослав Галицкий, Туровские князья да Святослав Ольжич по старой памяти поддерживают его.
Ободрённый этими слухами, Изяслав Давидич всю зиму собирал войска. Потому и Ивана Берладника послал в Вырь, поближе к Глебу Юрьичу и Святославу Ольжичу - эти князья могли бы встать на стороне Юрия Долгорукого и свой глаз был как нельзя более кстати. Но Глеб жил одной заботой - как уберечь свой край от половцев, а Святослав не спешил обнажать меча. Ростислав же Мстиславич, ставший старшим из Мстиславова корня, с готовностью решил поддержать Изяслава и тоже стал собирать полки.
Когда началась весна, о войне уже говорили открыто.
Говорили о ней и в Киеве. В тереме тысяцкого Шварна шёл пир-беседа. Между застольными чарами, упёршись локтями на столы и пачкая дорогие шубы, бояре шептались между собой.
- Суздальцы тута чужие, - убеждённо говорил Шварн. - Они у себя в Залесье привыкли, что ни князя, ни боярина над ними нету. Едят и пьют, на обычаи не глядя. А Киев - он весь стоит на обычае. И рушить его не след. Суздальцы же Юрьевы всё порушили.
- Всё не по нему, - поддакивал Юрий Нестерович, обгладывая гусиную ногу. - Всюду свои долгие руки протянул. Вскорости в кладовые наши заглянет!
- Этого не будет! - возражал третий гость за столом, боярин Николай. - Боярскую волю…
- У себя в Залесье он боярскую волю не слишком-то уважает, - перебил со знанием дела Шварн. - Сам на пирах бывал, сам слушал, как говорил Долгорукий - мол, суздальские бояре у меня все в кулаке. Мол, животы наели и ничего дале пуза свово не видят.
Упитанный сверх меры Николай с беспокойством окинул взглядом своё чрево. Вслед за ним заёрзал на лавке и Петрило - уважаемый в городе осменник. К нему на поклон шли купцы и мелкие бояре, а простой люд зависел от его милостей, ибо лишь он ведал вирами, продажами и штрафами. Двадцать пять кун брал он себе с каждой гривны штрафа, а сколько драл сверх того - никто, кроме него, не считал.
- Это поклёп, - воскликнул Николай. - Да как он смеет так о боярстве-то? За боярством сила!
- Так ведь Киев-то, - попробовал заикнуться Иван Лазаревич, сын покойного Лазаря Саковского.
- Мы и есть Киев! - разошёлся Николай. - За нами - сила! Захотим - скинем князя! А не захотим…
- Вот и я про то же, братья, - проникновенно продолжил Шварн. - В наших руках всё. Юрий не слушает наших голосов - знать, и нам можно не послушать его. Этого князя снимем - пущай идёт в своё Залесье. А поставим нового.
- Скинешь его, как же, - скривился обиженно Николай. - Он вона как в Золотой стол вцепился! Сынами себя окружил, как псами цепными, - не вдруг и подберёшься!
Сказано это было больше в пику Петриле, который, боясь за свои богатства, держал на дворе злых кобелей, готовых порвать всякого, кто подойдёт близко. Не так давно брехучие твари облаяли возок боярина Николая.
- Так ведь и сыны от него отворотились! - обрадованно всплеснул руками Шварн. - Андрей в прошлом году в Суздаль ускакал. Василько в своём Поросье больше пьёт и кутит, нежели о земле думает. Борис в Белгороде хворает. Кинет он клич - и кто отзовётся? Малолетние последыши от гречанки? Новгород? Он далеко. А Чернигов близко…
О Чернигове Шварн сказал просто так, как бы случайно вырвалось. Но, сказав, исподтишка обежал глазами бояр - как услышали, как поняли?
Оказалось, услышали и поняли всё, как надо. В Чернигове сидел князь, что был им по нраву - Изяслав Давидич был и в возрасте, и годами умудрён. А что наследников при нём не было - так это оно даже и лучше: не станет, подобно Долгорукому, сажать всюду своих сынов.
Весной о рати заговорили уже все. Юрий Долгорукий рвал и метал - верные люди говаривали, что вместе с Черниговом поднялись Смоленск, Волынь, где жил преданный анафеме Климент Смолятич, и даже Новгород-Северский.