Раза в два короче, чем была.
И без каких-либо следов сборщика.
Фарух, позабыв про своего конвоира, проворно вскочил на ноги и кинулся к краю провала, чтобы понять, что же вдруг случилось, и только теперь увидел, что все дно его усеяно здоровенными каменными глыбами.
И одна из них, почти прямо под ним, старалась выплюнуть из пасти остатки измочаленной в щепки корзины.
Сборщика, старика в выгоревшей красной рубахе, видно нигде не было.
Фарух почувствовал, что если бы его голова не была бы обрита на лысо, волосы на ней сейчас зашевелились бы и встали во весь рост.
– Ч-то... это... – не отводя взгляда от ожившего валуна, с трудом выдавил он из себя.
– Это? Камнееды, – равнодушно пожав плечами, пояснил Багадул. – Они живут там, в пещерах, а сюда, на открытое пространство вылазят днем погреться на солнышке. Они очень медлительны... Когда никуда не торопятся. Да и, вообще-то, они не злые. Просто иногда почему-то взбрыкивают и хватают всех, кто есть рядом... Но потом скоро выплевывают. Я имею в виду, они не едят людей. Они питаются камнями. От людей у них то ли изжога, то ли гастрит, господин сотник Секир-баши объяснял... Но у них мозгов – меньше, чем у комара. Не могут запомнить, что людей им есть нельзя, и жрут кого ни попадя почем зря. А у нас – сплошные убытки. Корзина вот была почти полная. Комплект сбруи тоже не дешево стоит – шорники совсем совесть потеряли. Веревка, опять же...
Фаруха передернуло.
– А старик?!..
– А что – старик?.. На его место другой быстро найдется.
– Неужели на такую ужасную работу бывают добровольцы?!
Багадул посмотрел на нового раба как на умалишенного, и если бы ему не было так жарко и так лень, то обязательно покрутил бы пальцем у виска.
Фарух истолковал этот взгляд по-своему.
– Но его же... Они же... Их же...
– Ну, и что? Какой-то ты изнеженный... Ну, да ничего. Я, когда только тут служить начал, тоже такой впечатлительный был. Но после первой дюжины как-то привык.
– А разве нельзя этих чудовищ перебить как-нибудь?
– Перебить?!.. Да скорее мы всех вас тут перебьем! Ишь, чего придумал!.. Камнеедов перебить!.. Да знаешь ли ты, что здесь – единственное в мире место, где они выходят на поверхность! И то, что сборщики собирают там, внизу – изумруды – это их навоз!
– Навоз?.. Изумруды?.. Да не может быть!.. Изумруды же добываются... Добываются... – Фарух растеряно замолк. Как добываются изумруды или, если на то пошло, рубины, топазы и прочие бриллианты, он никогда не задумывался, но в его представлении это было связано с продолжительным копанием темных узких тоннелей или шахт под землей большим количеством немытых бородатых людей с кайлами, масляными лампами и канарейками. Более того, он был почти уверен, что и чалму изобрели именно такие люди, потому что каски в Сулеймании находились еще в единоличном пользовании солдат, и делиться ими они не хотели.
Конечно, он читал и слышал не раз, что великий Гарун аль-Марун утверждал, что богатство – это навоз, но начинающему купцу и голову не приходило, что это можно понимать буквально, и что компоненты в этом предложении можно поменять местами!..
– Но неужели так?.. Никогда про такое не слышал... – изумленно качая головой, пробормотал Фарух.
– И не ты один, – снисходительно успокоил его охранник.
– Но ведь, наверное, можно тогда собирать камни ночью, при свете факелов, когда эти монстры спят...
– Свет ночью их притягивает, бестолковый. А реакция в темноте у них такая, что по сравнению с камнеедом муха покажется черепахой!.. – и, с минуту помолчав и задумчиво почесав под шлемом, добавил:
– М-да-а... Значит, мы лишились одного сборщика... Я так думаю, наверное, ты после обеда встанешь на его место. Посмотри на себя – хоть ты и росту среднего, но весу в тебе, наверняка, не больше пятидесяти килограммов будет. Вон, как скулы выступают. Даже морить голодом специально тебя совсем немного придется.
– Меня?!.. Но я не хочу!.. Я не могу!.. Я не умею!.. Пожалуйста!..
Фарух в панике попытался вскочить, но тут же наткнулся на острый конец пики Багадула.
– Не хочешь на веревке – сбросим так. Выбирать тебе, – равнодушно пожал тот плечами, и красные кожаные доспехи зловеще заскрипели. – Ну-ка, дай-ка я тебя опять свяжу – что-то больно ты прыткий... – и стражник, вытащив из-за пояса кусок колючей веревки, ловко скрутил ему руки перед собой.
Фарух обмяк, обессилено опустился на камни и закрыл лицо связанными руками...
Когда солнце, утомленное созерцанием пыльных испуганных людишек, копошащихся зачем-то на самом дне большой ямы, стало опускаться за горизонт, а темнота, потягиваясь, вылезать из различных пещер и расселин, куда она уходила отдыхать на светлое время суток, прозвучали гулкие удары гонга, и тягачи вытащили на поверхность своих сборщиков в последний на сегодня раз.
За все послеобеденное время отчаянно трусивший и чуть ли не подпрыгивающий при каждом подозрительном шорохе и стуке Фарух смог набрать только четверть небольшой корзины, и старшина его десятки, едва заглянув в нее, с уверенностью угрюмо бросил:
– Сегодня оставят без ужина. А если завтра до обеда не наберешь хотя бы две – то и без обеда. И нас с тобой заодно.
Понурившись, Фарух отвязал веревку, закинул корзину за плечи и, осторожно переступая с доски на досочку, зашагал по шаткому мостику на твердую землю.
У самого края сборщиков его моста уже поджидал надсмотрщик с большой, чуть ли не в рост человека, корзиной.
Сунув свой толстый короткий нос в корзинку Фаруха, он презрительно скривился и небрежно высыпал ее небогатое содержимое в свою.
– Без ужина, – как и предрекал старшина, небрежно объявил приговор он, поставив какую-то отметку у себя на пергаменте. – Следующий!..
Сзади уже толкали и напирали рабы из другой команды.
Топот копыт возник из ниоткуда – и вот из-за поворота вылетел конный патруль, в недобрый час нашедший юного купца-неудачника сегодня утром на своем пути.