Выпутываться из долгов Валентину Михайловичу помогал один давний приятель, время от времени наведывавшийся в дом на Тимирязева, — Доктор.
Доктор приезжал на белых «Жигулях», выходил, поблескивая большими очками в массивной оправе и лысиной, поднимался по скрипучей лестнице дома-памятника с портфелем из лоснящейся коричневой кожи… Домой его иногда увозил долговязый сын, вызываемый по телефону, но чаще доктор оставался ночевать у старика.
Грончаков порицал за это Доктора, техника-стоматолога, призывая к простоте, к перемещению по земле естественным образом, философским, как говаривал блаженный мудрец Сковорода: пешком. Но Доктор ссылался на ритм современности, на жену и, соглашаясь в основном с общим пафосом анархистских рассуждений Грончакова, настаивал все-таки, что некий минимум частной собственности человеку необходим. Доктор был либеральнее в этом вопросе, чем суровый старик Грончаков. Бездетному вдовцу Грончакову, конечно, проще было воспарять в ледяные высоты анархизма, чем Доктору, у которого был сын, помешанный на горных лыжах, и дочь, мечтающая… ну, о чем мечтают современницы Ксении Собчак?
Они беседовали за полночь у открытого окна, и запоздалые прохожие, стучащие каблуками по булыжникам Тимирязева, слышали их голоса, кашель курильщика с большим стажем и чистый перезвон рюмок.
«А почему бы тебе не отдать дачу таджикам?» — спрашивал старик.
И один их диспут неожиданно перетек из теоретической плоскости в плоскость практическую. Как раз в момент этого перетекания Алекс вышел во двор по нужде и наткнулся на кого-то, рыщущего в развалинах сарая. Это был Доктор.
«А, это ты? Не спится?» Алекс промычал что-то. «Мне нужна проволока», — сказал Доктор. Алекс смотрел на его мерцающее в отсветах фонаря нетрезвое лицо, как будто набросанное кистью импрессиониста. «Колючая, — уточнил Доктор. — Не знаешь, где взять?» Алекс видел ржавый клубок на крыше гаража ветерана Рымко. «Как же ее достать?» — спросил Доктор. «Влезть по вязу», — еще сонно ответил Алекс. «Ты не мог бы сделать одолжение…» Алекс переминался с ноги на ногу, поеживаясь в трико и одной майке. Ночь была прохладная. «Это принципиально, — сказал Доктор. — Будь добр». — «Ладно, — отозвался Алекс, — сейчас». И, побывав в скворечнике, он, вскарабкался по вязу и сбросил клубок проволоки. Когда он спрыгнул на землю, из темноты появился Валентин Михайлович в плаще и вязаной шапке, надвинутой на брови. «Алеша?.. — Он улыбался, протянул руку и потрепал его по плечу. — С нами?» Алекс оглянулся на Доктора. Тот клацал кусачками, отрезая проволоку. «Верно! Хватит интеллигентских разговоров, — продолжал Грончаков. — Пора действовать. Устроим революцию роз — из колючей проволоки». Алекс пребывал в замешательстве. «Да ладно, возьмем всю!» — сказал Доктор, поднимая клубок. «Прекрасно! — отозвался Грончаков с каким-то ожесточением и сжал плечо Алекса. — Едем дарить ее истукану». Алекс уже начал смутно догадываться, в чем дело; они как-то уже говорили с Грончаковым об этом. Алекс замялся. В отличие от новых заговорщиков он был абсолютно трезв. И вообще-то ему хотелось спать… Но ведь он соглашался с пафосом речей Грончакова против Истукана? Да или нет? Да, соглашался и с большим энтузиазмом. Вот — наступило время отвечать за свои слова.