Но, возможности Доктора и арктического анархиста были скромны, и они делали, что могли, как могли. Доктор влез на постамент, сумел дотянуться до бронзовой руки и на растопыренные пальцы насадили ржавый шар колючей проволоки.
Тут бы им и остановиться! Но оба были хмельны и жаждали чего-то большего. Пожара. Надо было немного подкоптить истукана. Грончаков открыл канистру и принялся поливать сапоги туриста и шахматиста, любившего загонять в угол заранее обреченных — зубодробительными пинками — и объявлять им сокрушительный мат: высшую меру — расстрел. Или просто сгонять с доски — хотя бы на время, как дочь Льва Толстого, вся вина которой заключалась в том, что она ставила самовар рассуждавшим о судьбах России петроградским профессорам, — и получила три года концлагерей. Грончаков облил уже хорошенько сапоги, когда канистру переняли сильные руки Доктора. Он поднял канистру выше. Грончаков посмотрел по сторонам. Окна колледжа за колоннами были темны. А в сталинке горело дальнее угловое. Жильцы спали. Воздух туго вибрировал под ударами музыкальных волн из Дома офицеров. Грончаков ни на мгновенье не усомнился в том, что они делают. Раз это не по зубам молодым глинчанам, отплясывающим, наверное, в Доме офицеров канкан, и дрыхнущим в мягких перинах. Вдруг он увидел бегущее через площадь существо… Это была дворняжка светлой масти. Заметив людей у черной кучи памятника, собачка замерла. «Спички?» — прошептал Доктор. «Да, — откликнулся Грончаков, отстраняя Доктора. — Я сам». Он вынул коробок из кармана плаща, чиркнул спичкой — та сразу занялась капелькой оранжевого света. «Осторожнее», — прошептал Доктор, отходя. Грончаков метнул спичку под ноги памятнику, в пахучее облако — и облако, туго хлопнув, тут же налилось синевой с красными языками и охватило лижущим ртом полы бронзовой тужурки, гневные сполохи озарили перекошенное лицо трибуна с пролетарской распальцовкой, увенчанной косматым шаром, на площади в страхе тявкнула собачка, припустилась прочь, поджав хвост, повернули и поджигатели и стремительно пошли в ближайшую арку. От Дома офицеров донеслись голоса… Вдруг кто-то звонко окликнул: «Эй!..» Доктор выругался, но не обернулся. «Эй! Вы!» Они пошли еще быстрей, почти уже побежали. А когда сзади послышался удивленный и вместе с тем грозящий возглас и затем раздался топот ног — бросились в спасительную темь арки, озаренной бронзовыми отсветами.
В арке Доктор сразу свернул налево, успев схватить старика за рукав. Они подбежали к подъезду, но металлическая дверь была закрыта. Они поспешили к следующему. На пути им попался огороженный кирпичной стеной и накрытый спуск в подвал и Доктор первым метнулся туда, Грончаков за ним, поскользнулся на ступенях, упал, сразу поднялся. «Тссс!» — прошипел Доктор. Дверь подвала тоже была закрыта. Но здесь можно было затаиться в темноте и остаться незамеченными.
В арке уже гулко раздавался топот ног. И тут же молодые голоса эхом разлетелись по двору. «Они в подъезде!» — «Сколько их?» — «Двое!» — «А там в беседке?..» — «Никого!» — «Здесь закрыто». — «Что? Домофон?.. Звони в любую квартиру». — «Не отвечают». — «Еще давай!..» — «Здравствуйте! Извините. Идет задержание… Откройте!» — «Пацаны, а с чего вы взяли, что они здесь?» — «Какое-какое задержание! Такое! Посмотрите в окна». — «Горите, пожар! Х-ха-ха». — «Блин, не сей панику, Серега». — «А кто это был?» — «Они визиток не оставили». — «Террористы». — «Чеченцы?» — «В ментовку уже кто-нибудь позвонил?» — «Не надо, мы сами их!..» — «Откроет здесь кто-нибудь, блин, или нет?! Что за барсуки!» — «Откройте, Горгаз!» — «Еще скажи спецназ». — «Але! Будьте добры…»