— Ты сам чем занимался до этого? — спросил видевший все из гаража слесарь.
Буркотов ответил, что служил гидрологом. Слесарь поразмышлял.
— Ну так, наверное, на моторке плавал?
Алекс ответил, что в основном на резиновой лодке или пластиковой, весельной, Гидрометцентр организация бедная. Слесарь поскреб грязными ногтями прокоптелую щеку с въевшейся железной пылью и озадаченно проговорил:
— А как ты вообще здесь оказался?..
Алекс пожал плечами.
— …у тебя и зрение не стопроцентное, — продолжал размышлять вслух слесарь.
Да, здесь, на ДОЗе, где громады лесов превращались в доски, оконные рамы, дверные блоки, фанеру, древесную шерсть (длинные стружки для упаковки и плит ДСП) и паркет, Алекс был не просто случайным человеком, а стопроцентным врагом. Например, в шумерском эпосе, в эпизоде похода Гильгамеша и Энкиду в Ливан за кедрами, симпатии Алекса были всецело на стороне Хумбабы, стража священного леса, по сути, древнейшего лесника. Но никто об этом не знал на ДОЗе. Да и во всем мире вряд ли кто-то еще ценил в эпосе тишину, охватившую ливанскую местность, горы, поросшие кедровым лесом, сразу, как только Гильгамеш зарезал старика… Да вот еще Егор считал это одним из лучших моментов эпоса, да и всей мировой литературы и даже выдвигал предположение, когда его музыкальные вкусы вдруг претерпели изменения, что тишина длилась 4''33, столько же, сколько пьеса авангардиста Кейджа. Егор даже слышал эту тишину Отцов Кедров на горах Местности, хотя там кругом росли только осины да березы. Но такой это был человек. Он и Алекса заставил услышать.
И вот Алекс, партизан этой тишины, въезжал в паркетный цех, в зев ревущий, визжащий, дышащий испарениями лака и клея, и лавировал среди бочек с разогретым клеем, между станков, за которыми управляются со своими заданиями мужчины и женщины в халатах, косынках и грязных бейсболках, резиновых сапогах, с лихорадочным румянцем на щеках и каким-то поэтическим блеском в глазах.
К вечеру он чувствовал себя рабом, предателем, Энкиду и неизвестно кем. Может быть, даже Гильгамешем. Ведь Энкиду умер. А Гильгамеш странствовал в поисках бессмертия. И его вела за собой речь.
Глава пятая
— Вижу землю! — воскликнул Пашка, когда они вышли на сухую опушку в серебристой сквозящей траве. — Но, — добавил он, — никаких признаков «Понтиака»… и вообще…
Они остановились на южной опушке старого березового леса, оглядывая захваченное травами и кустами поле, громоздящиеся за ним склоны в непролазных зарослях и деревьях. Направо от поля серели крыши, темнели какие-то строения, поваленные плетни, зеленели заросшие бурьяном огороды.
— Это и есть Новая Лимна? — спросил Влад.
— Типа того, капитан, — отозвался Пашка, скребя потный коротко стриженый затылок.
Троица стояла, созерцая печальную картину.
— Пахнет чем-то, — пробормотал М. Глинников, поводя толстым носом. — Как будто… лимоном, что ли? Может, от этого и название деревни?
— Распивали чаи с лимонами? — предположил Влад.
Пашка сорвал несколько бледно-зеленых горошин, растер их и, понюхав, заявил, что с полынью они тут чаи распивали! Он протянул ладонь, предлагая и М. Глинникову понюхать, но тот сам сорвал такие же горошины и перемолол их короткими пальцами, втянул ноздрями аромат. Светловолосый Влад в кожаной потертой куртке первым двинулся дальше, по направлению к деревне. М. Глинников и Пашка последовали за ним.
Крайний дом с провалившейся крышей и весь осевший набок глядел на них сквозь крапиву пустыми окнами.
— Капитан, я бы давно на твоем месте обзавелся стволом, — проворчал Пашка, — пушкой. Ты же бизнесмен. Тем более начальство дает спецназовские задания. Кстати, может, он просто свалил? Хапнул выручку и сделал ноги? Плещется сейчас на Лазурном берегу или где там, а мы, как последние лохи роем носом суглинки. — Пашка зашиб комара на шее. — Или и отсиживается с гранатометом, — Пашка покосился на пустые окна, — здесь, в Гондурасе.