Сложно не верить его ласковому тону, и Ваня невольно расслабляется и кивает.
- Я согласен. Если это не опасно.
Салтан хмыкает - с показным облегчением, будто сомневался - и дружески хлопает его по плечу.
- Это уже от тебя зависит, сынок.
Ответ Ване не нравится, но отказываться поздно - поздно стало той ночью, когда он нашел фонарик, и, может, нужно было просто остаться и не идти на шум. Он не уверен, можно ли уже уходить, можно ли спрашивать, и повеселевший Салтан встает и направляется к столику с бутылками.
- Ну что ж, надо это отметить!
Пить Ване хочется в последнюю очередь - при мысли об алкоголе голова его сжимается, с ужасом вспоминая недавнее утро, и он с трудом сдерживает тошноту. Салтан ставит на стол два стакана, разливает, но не настаивает. Закрадывается подозрение, что он знает о Ванином состоянии утром и нарочно издевается, но, даже если так - он не чувствует в себе сил возмутиться.
- Фонарик-то как, при тебе?
Ваня достает фонарик из кармана и выкладывает на стол, но Салтан больше не спешит пробовать свои силы. Он только одобрительно кивает, снова хлопает по плечу и подсаживается поближе.
- Перо замечательная вещица, - говорит он доверительно. - Но перо всего одно, а понадобиться может многим твоим коллегам.
- У меня есть коллеги? - удивляется Ваня.
Даже сейчас, с волшебным артефактом, личным перевертышем, выпивая на пару с царем, он не единственный, не особенный, и это не должно удивлять, но отчего-то расстраивает Ваню - больше всего.
- Конечно, есть. Как-то же мы до тебя справлялись. Я потом познакомлю вас, славные ребята. И девочки, - многозначительно он добавляет.
- Девчонки это хорошо, - соглашается с ним Ваня, скорее автоматически, чем действительно испытывая энтузиазм.
Увы, ему сейчас не до девчонок. Салтан отпивает из своего стакана, задумчиво, якобы подбирая слова - хотя Ваня уверен, он давно знает каждое, знает, зачем ему нужен Ваня с первого взгляда, брошенного на шоссе.
- Хочу попросить тебя достать целую птичку. Чтобы на всех хватило. Как, сынок, справишься?
Собака-перевертыш остался снаружи - это хорошо и плохо одновременно, потому что Ваня не имеет ни малейшего понятия, как добыть птицу, тяжело это или сложно.
- Наверное, - неуверенно отвечает он.
Салтану нравится его ответ, он снова хлопает по плечу - рука его тяжелая, впечатывая в кресло, и толкает стакан ближе к Ване.
- Вот и славненько. Давай, выпьем за твой успех.
Мягкость уходит из глаз Салтана, Ваня послушно берет стакан и отпивает короткий, маленький глоток. Жидкость обжигает горло и растворяется, кружа голову - кажется, этого достаточно Салтану.
- Это она? - предполагает Ваня, вспоминая ночную гостью. - Жар-птица?
Волосы её сияли не меньше, чем свет фонаря, и - любой бы назвал её прекрасной. Вопрос его смешит Салтана - он хохочет, долго и грустно, качая головой, и ерошит Ване волосы.
- Хороший ты парень, сынок, - говорит он вместо ответа.
Ваню достали загадки, и он спрашивает снова - настойчивее, потому что явно зачем-то нужен царю.
- Это она?
- Нет, сынок. Точно нет.
- Кто она тогда? - повторяет вопрос Ваня.
Теперь это точно его дело, но, выучивая привычки волшебных существ, он уже не сильно надеется на ответ. Салтан осушает свой стакан, наполняет, опустошает на четверть снова и, к удивлению Вани, отвечает:
- Это Морана. Божок-вредитель. Она - всё злое, что может быть на земле.
Ночная гостья совсем не была похожа на злое божество, напротив - она сверкала, как солнце, голос её лишал воли, и Ваня с волнением вспоминает изгибы тела. Салтан горько смеётся и качает головой, понимая его удивление без слов.
- Хороша, чертовка, верно? - он спрашивает и сам говорит, не дожидаясь ответа. - Ты не смотри на неё. Она уничтожит всё, что тебе дорого, а потом, по капле, сто лет будет пить твою кровь.
Наверное, алкоголь кружит ему голову - алкоголь или тоска или всё сразу или он играет, дурача простачка.
- Однажды я убью её, - добавляет Салтан, четко и тихо.
Голос его совсем меняется, когда он говорит о ней - становится жёстче, старее и царапает, как наждак; это первые искренние слова, которые Ваня от него слышит. Обманчивы одинаково могут быть и красота, и чужие слова, и Ваня решает пока не выбирать сторону. Даже плыть по течению у него выходит не очень.
Деланная веселость сходит с лица Салтана, как вода, и он залпом опрокидывает в себя почти полный стакан. Он приподнимает бутылку, рассматривая, даже наклоняет, намереваясь налить себе еще, а потом передумывает - просто пьет из горла. Ваня хочет остановить его, но не решается, и смотрит, как тот морщится, отставляя бутылку. Помимо жалости, у него есть более практические дела.
- Кто же тогда жар-птица? Где она, как выглядит? Как я её поймаю?
Салтан рассматривает его помутневшим, добрым, лживым взглядом и кивает, одобряя рвение. Язык его слегка заплетается, но, прожив с отцом, Ваня легко понимает пьяную речь.
- Попрошу кого-нибудь из твоих коллег дать пару советов, - Салтан хмыкает официальности формулировки, уравнивающей обычную работу и их волшебные дела. - Ввести, как сказать, в курс дела. Присматривать на испытательный срок.
- У меня есть испытательный срок?
- А как же, сынок. Ты же не думаешь, что твоя работа хуже любой другой?
От этих слов холодок сжимается в горле, и Ваня не спрашивает, что будет, если он не пройдет испытательный срок - не хочет знать и уже согласился. Рука Салтана - правая, с пятью привычными пальцами - снова тянется в бутылке, но Ваня успевает раньше и чуть отставляет её, не давая дотянуться. Салтан хмурится - медленно, с трудом сводя брови, решая, как реагировать на такую наглость - сердце Вани прячется в пятках и мелко бьется там, готовое сбежать. Решив, Салтан снова одобрительно кивает и хлопает Ваню по плечу - почти вышибив из кресла.
- Можешь остаться, - предлагает он. - Тебя проводят. Или отвезут домой.
Ваню никто не собирается принуждать, заковывать в наручники, оставлять силой или хотя бы уговаривать - и это поражает его даже больше, чем ласковый тон, коллеги, доброта и магические штучки.
- Я останусь, - он отвечает.
- Тебя проводят в спальню. Спокойной ночи, сынок.
Ваня не уверен, как нужно ему отвечать, запомнит ли он, и, на всякий случай, произносит:
- Спокойной ночи, ваше величество.
Салтан хмыкает, с трудом встает, и уходит через дверь в другом конце комнаты - до неё он идет медленно, еле переставая ноги, не от выпивки, и кажется Ване бесконечно, вымученно старым. Через минуту за Ваней приходит охранник и кивком велит идти за собой. Они выходят из дома через ту же лестницу на улицу. Собака ждет снаружи и бросается к Ване, едва завидев, виляя хвостом, и не отходит ни на секунду. Как будто перевертыш и правда рад ему и своей до сих пор целой шкуре.
Охранник даже не замедляет шага, не видя или не обращая внимания на собаку, и они идут по одной из мощеных дорожек между темных сосен. Убить его Салтан мог и раньше, и проще, но Ване всё еще не по себе от его охраны в темноте. Конвоир всего лишь доводит его до домика поменьше - целый дом для него одного, открывает дверь и пропускает Ваню. Собака проскальзывает в дом первой, Ваня за ней, и, едва за ними закрывается дверь, чувствует неподъемную, тяжелую усталость. Он находит кровать и падает в неё, не раздеваясь.
Раньше утра его все равно не должны хватиться дома.7.
Утром Ваня может рассмотреть убранство дома - маленький он в сравнении с дворцом Салтана, но вполне нормальный, если сравнивать с обычной дачей. Более чем. Кровать его больше той, что есть дома, тоже словно сошедшая со страниц модного журнала, и Ваня какое-то время лежит, осматривая комнату, и просто больше не может поражаться. Слишком много богатства, как слишком много еды, перестает казаться волнительным впечатлением.
Псина лежит рядом с ним, подмяв под себя одну из подушек, и смотрит на него бессовестным взглядом перевертыша. Не должны так спать собаки, и Ваня толкает его в бок, спихивая с кровати. Усилий его недостаточно, псина куда тяжелее, чем можно предположить по её торчащим ребрам и ободранному хвосту, и лишь немного сдвигается от толчка. Ване кажется даже, что на пасти появляется знакомая, злящая усмешка.