— Но Пушкин писал именно о поляках: «Их надобно удушить!» — тихонько заметила Галя.
— Ну и что?
— Своё отношение к декабризму он выразил словами: «И я бы мог, как шут, висеть», — ввязался я.
— Ну и что? Только эволюционное развитие приводит к стабильному улучшению общества. Взрывы, скачки — это грязь и кровь. На трупах не построить светлое будущее. Д-де-кабристы, экстремисты — одним миром мазаны… А Александра Сергеевича всё-таки не трогайте. Это же — П-пушкин!
— Как Камилл воспринял море? — опытный лоцман Таисия Иосифовна забеспокоилась за свой броненосец и решила увести его в спокойные воды Феодосийского залива.
— Как должное. А Феодосия понравилась очень.
— Ещё бы! Не зря её любили Грин и Волошин.
— Города следует оценивать по количеству купленных в них книг, — сказал я. — В Феодосии я ничего не приобрёл, а вот в Ворошиловграде нашёл одну довоенную фантастику и четыре тома толкового словаря.
— И словарь уже укомплектован? — вскинулся Ефремов.
— Что вы! Половины нет.
— Тогда наша квартира должна цениться выше Ворошиловграда, — заторжествовал Иван Антонович, — потому что я вам подарю по меньшей мере шесть томов словаря.
— Всё-таки он немного перевозбудился, — попеняла Таисия Иосифовна, когда муж вышел.
— Моя вина, — покаялся я.
— Пойдём, поздно уже. — Галя поднялась. — Ивану Антоновичу надо отдыхать.
Прошли в кабинет, где Иван Антонович пеленал толстенную стопу книг.
— Вы что? — вскинул он огромные продолговатые глаза.
— Нас Камилл заждался, спать не ляжет.
— Если так — не удерживаю.
Я достал книжку и протянул её Ефремову.
— Опять автограф? — засмеялся он.
— Если можно…
— Кому на этот раз?
— Сыну.
— Ему не смею отказать.
Сел за стол, выбрал ручку и стремительным почерком начертал: «Камиллу Ахметову на добрую память от автора. 4 октября 1972 г.».
Пошли одеваться. Иван Антонович ревниво следил, как я снимаю огромных размеров тапки.
— Не велики?
— В самый раз — сорок четвёртый.
— Неужели у нас одинаковые ноги?
Принялись меряться. Узкой ступне Ефремова с необыкновенно высоким подъёмом я противопоставил нечто лаптеобразное. Оправдывался:
— Нога геолога.
— Плебейское происхождение! — насмешничал Иван Антонович. — П-пристрелить из жалости!
Помог Гале надеть плащ. Заметил заботливо:
— Пора переходить на пальто, вечером холодновато. У нас на Воробьёвых горах резкие ветры. Царь Алексей Михайлович даже повелел, чтобы людишки не селились на юру. Ветрено, дескать. Заботился государь о подданных.
— А господь бог наоборот, — улыбнулась Таисия Иосифовна. — Так неудобно расположил женскую грудь — на юру. Всегда мёрзнет.
Мы топтались у дверей. Не хотелось уходить от этой лёгкости и раскованности. Обидно даже — только пришли и уже прощаться. У лидера советских фантастов даже время течёт иначе. Ещё раз утопили ладошечки в огромной кисти Ивана Антоновича. Во дворе помахали руками провожавшим из окна Ефремовым — маленькая жена на фоне громадного, контражуром, мужа.
— Слушай, старуха, — молвил я. — Давай в пятницу устроим им пельмени по-татарски? И Камилла прихватим…
— Как чудесно ты придумал, — порадовалась Галя».
…После ухода гостей Иван Антонович подсел к телефону: надо было поговорить с академиком Владимиром Васильевичем Меннером: хотелось бы, чтобы кафедра палеонтологии МГУ взялась рецензировать докторскую диссертацию Чудинова. Меннер согласился. Иван Антонович тут же позвонил Петру Константиновичу. В голосе его звучали удовлетворение и радость: наконец-то он довёл своего ученика до ума. Они разговаривали долго, около получаса. Стрелка часов приближалась к одиннадцати, когда Иван Антонович наконец положил трубку.
В это время на другом конце Москвы Галина Ахметова читала машинописные страницы романа «Тайс Афинская».
Спартак Фатыхович писал:
«А потом наступило 5 октября. Кто знает, как это было? Может быть, и так…
В четыре часа утра Иван Антонович проснулся оттого, что остановилось сердце. Несколько секунд лежал без движений, выжидая. Сердце молчало. Он хотел подтолкнуть его, как толкают не вовремя остановившиеся часы, но не смог поднять руку. «Всё, — мелькнула мысль, — броненосец пошёл ко дну… Как будет жить Таютик?..»