Василий Блаженный особенно полюбил царевича Ивана, предсказывал ему славную жизнь, но однажды вдруг заплакал, посадив себе на колени царевича. Когда царь спросил его, о чем же он плачет, блаженный сказал: «Жалко царевича!» Царь спросил его: «Почему?» Василий Блаженный ответил: «Никому не скажу!» Так и умер, унеся с собою в могилу ту тайну.
Обо всем этом со слезами думал царь Иван, стоя на коленях перед гробницею блаженного, прося его помолиться в вышнем царстве за него, несчастного сыноубийцу, царя Ивана.
Станичник Герасим Тимофеев с большим трудом нашел вновь отстроенный после сожжения татарами посадов Москвы дом Андрея Чохова. Обросший густой бородою, широкоплечий, обтянутый кольчугой, с широким мечом на боку, он сначала испугал своим появлением Охиму. Она подумала, не случилось ли что с Андреем и что не о том ли весть привез этот человек. Она не узнала своего старого друга, с которым некогда, в сообществе с Андреем, совершила путь из-под Нижнего Новеграда до Москвы. Да и то сказать – двадцать четыре года прошло с того времени да пятнадцать со времени Земского собора, когда Герасим последний раз побывал в Москве. Сильно изменился он, появились морщины, седина.
– Нелегко, матушка, служить на окраине, нелегко и голову сберечь там, – во всяко время готовься к беде. Ба! – сказал он, спохватившись. – А вы новый дом выстроили? Да и Андрея что-то я не вижу.
– Милый мой, батюшка Герасим, да что тут было, в Москве-то, и сказать тебе не могу. Татары напали на Москву, тому лет десять... Дома и хижины поджег хан в десяти концах... Страх наступил великий... Дым все небо застилал... Поднялся ветер. Веришь ли, огненное море вместо Москвы-то получилось! А шум, вой, грохот поднялся, будто мира конец. Все побежали в леса. А татары бегущих побивали стрелами. Все у нас погорело. Вот мы новую избу и поставили. Все теперь у нас вновь отстраиваются, не мы одни.
– М-да, горе великое. Слышали и мы о том. Сказывали нам, что и Кремль будто бы разрушен. Слава Богу, того не случилось!
– Кремль хан не тронул, и на том спасибо!
– Где же Андрей-то? Не вижу я.
– Э-эх, милый, уж и не спрашивай.
Она тяжело вздохнула. Герасим встревожился.
– Ну-ну, говори! Не приключилось ли чего?
Охима, чуть не со слезами, сказала:
– Угнали его на Ледовое море. Острог там ставят. Пушки повезли туда. Государь приказал.
Герасим добродушно рассмеялся:
– Что ж ты?! Смешная! По Ледовому морю чужеземцы повадились плавать. Государь знает, что делает. Радуйся! Государь Андрюху полюбил, коли везде его посылает. У него так: коли полюбит, тому и дела большие дает.
– А мне какая радость от того? Николи его дома не видишь. Будто я – вдова, а не мужняя жена.
– Послушай меня, порубежника. Вот когда ездишь по дороге вражеской, тоска берет, а как перейдешь через рубеж на русскую землю, так тебе и дом. Родная сторона – вот наш дом. Считай и Андрейку дома. Бабы – все вы такие! Скучливые! Гляди, и моя Параша тоскует там... Вместе со мной ходила драться с нехристями – свейскими разбойниками. Бедовая! Билась один на один. А как мне уезжать, баба бабой стала, в рев пустилась. Так уж вас Бог создал, видать.
– Что? Аль и там война? – спросила Охима.
– Того и гляди Нарва падет и едва ли устоит Иван-город. Силу большую собрал свейский воевода Делагард. Хитро воюет, напористо. Жаль мне наших приморских земель. Как мы их берегли! Да все нипочем пошло. А уж как кораблики-то наши весело бегали! Любо-дорого смотреть.
Охима засуетилась, поставила на стол кувшин с брагой, рыбу, коренья разные, стала угощать гостя.
– А в Москве как вы тут живете? – спросил Герасим, наливая себе брагу.
– Живем, сам знаешь как... Истомились все. Колокола не умолкают... О царевиче Иване панихиды все служат. Грех с царем приключился, вот все и молятся.
– Что ж делать! – грустно произнес Герасим. – Народу царство дорого, земля родная, вот и молятся.
– А чего ради сына порешил – того никто не знает. На посадах болтают всяко...
Охима шепотом рассказала Герасиму, что она слышала о смерти царевича Ивана.
Герасим вздыхал, покачивал удивленно головою, слушая Охиму. Потом вздохнул:
– Не узнал я его, государя. Как он постарел! Да и слушал он меня нехотя, устало. А говорил я – про изменника!.. В былые времена не так бы он слушал об измене. А еще есть ли новое што у вас? Чего ж ты не пьешь? Наливай, да и мне не забудь.
Охима послушно наполнила брагой две чаши.
– Болтают еще, будто поп какой-то латынский приехал... Веру переменить соблазняет царя.
– А царь как?
– Будто бы и царь того же сторонник.
– Так ли это? Не врут ли? – нахмурился Герасим. – Не может того быть. Царь тверд в нашей вере. Врут люди.
– Не ведаю. Бабы вой подняли у колодца, когда им о том сказали монахи.
– Бабы любят повыть. Говорил уж я. На них не гляди. А веру государь не переменит. Не такой он. Что-нибудь да не так. Получала ли ты вести от Андрея?
– Был тут один ихний. Сказывал, Андрей там белого медведя убил. Шкуру домой будто привезет, – рассмеялась Охима. – К чему она мне?!
– Полно. И шкура медвежья пригодится. Дай я тебя, Охимушка, поцелую... по-старому, дружески.
Он обнял ее и поцеловал.
– Помнишь ли, как мы тогда втроем на реке купались по дороге в Москву?.. А ты песню пела в воде, помнишь ли? Смешная ты была.
Охима закрыла лицо руками.
– Будет тебе! Срамота! Чего вспомнил... – проговорила она. – Давно это было. Состарились уж мы. Не та я уже теперь. Старуха я.
– Какая ж ты старуха! Не греши, не наговаривай на cебя. Такая же красавица, как и была. И телеса те же.
Охима посмотрела на него насмешливо.
– Полно тебе о телесах!.. Не лучше я твоей Параши...
Герасим покраснел:
– Параша Парашей, а Охима Охимой. Что о том говорить! И я тебя тогда желал. Андрейка отбил у меня Охиму.
– Не все сбывается, что желается... – с бедовой улыбкой сказала Охима.
– М-да, – опять вздохнул Герасим. – В сердце не въедешь.
Посидев немного молча и не спуская глаз со смущенного лица Охимы, Герасим подсел к ней поближе.
– Небось я первый с тобой подружился в те поры, на берегу Волги... Андрейка потом подлез к тебе... Ох, и зло меня тогда взяло на него. Сама знаешь, любовь начинается с глаз. А уж как я впервые увидел тебя, так и началось...
Герасим взял руку Охимы.
– Вот так же тогда я взял твою руку... Помнишь?
– Помню, – опустив глаза, тихо сказала Охима.
И вдруг крепко обнял ее и прижал к себе.
– Вот так же я тогда обнял тебя и прижал к своей груди... Помнишь?! – прошептал Герасим.
– Помню... – шепотом ответила Охима, подчиняясь ласкам Герасима.
– Охимушка, что ты так тяжело вздыхаешь? – шепчет он. – Аль что смущает?!
– Нет. Я так... От судьбы не уйдешь...
– Что говорить! Счастье, что называется, сквозь пальцы у меня проскочило...
Охима тяжело вздохнула.
– Ты опять?.. – целуя в щеку Охиму, спросил Герасим.
– Я думаю... Разве ты несчастлив с Парашей?..
– А ты с Андреем?
– Я... счастлива... – ответила Охима.
– Я... тоже... Параша – хорошая... дочка у меня тоже...
– А у меня сынок...
– Ну и слава Богу! И ты счастлива, и я счастлив... Это хорошо... Поцелуй же меня, Охимушка!.. Это – не грешно.
Охима крепко поцеловала Герасима...
И долго сидели они, бражничая и вспоминая далекие теперь дни юности.
XIV
Тринадцатое декабря 1581 года. Небо ясное. День морозный. В деревне Киверова Гора, в недалеком расстоянии от Пскова, московские послы князь Дмитрий Елецкий и «печатник» Роман Алферьев да посол римского папы Антоний Поссевин съехались с послами польского короля воеводой Яном Збаражским, князем Радзивиллом и секретарем великого княжества Литовского Михайлой Гарабурдой.