Синий март синим сиянием стоял над землёй. С тихим, еле слышным, шорохом опадала капель с отяжелевших еловых лап, оседали напитанные водою сугробы. Налитые светом, готовились пробудиться кусты. И птицы, едва видные в сиянии голубого дня, реяли, ширяясь, над главами Спасо-Преображенского собора.
В большой столовой палате княжого дворца шумно. Александр чествует ханского посла Исторчея. Исторчей неумело сидит на скамье, перед ним мясо (русские мяса не едят - пост), вино, мёд. Он глядит, сузив глаза и улыбаясь по-бабьи, на князя Александра. Князя приказано звать «не с яростью и жестокостью, но с тихостию и кротостию». И Исторчей выполняет приказ, объясняя Александру, что хан зовёт его с сыном Фёдором в Орду, дабы вручить ему всё великое княжение владимирское.
Татары пьют и едят. Для них нынче зарезали жеребёнка. Все послы получили подарки. Татары довольны. Звучит музыка. Длится весёлый пир.
- Не затем тебя зовут в Орду! - говорит вечером Настасья в спальном покое, оставшись с мужем наедине. - Не затем!
И Александр отуманен челом, и он чует при всей незаботности своей, что не затем. Он хочет утешить жену, легко подымает её на руках, подбрасывает. Но губы княгини сомкнуты, и в стиснутых веках сверкают две малые слезинки, точно две капли алмазной росы. Ох, не затем зовут в Орду ладу милого, не затем!
- Я поеду один! - решительно говорит Фёдор утром другого дня, явившись к отцу. - Татары толкуют промежду собой… Плохое толкуют! Лучше не езди, отец!
И просит жена, и остерегает княгиня Анна, и бояре не советуют господину очертя голову кидаться в опасный путь:
- Пошли сына! С Авдулом, с татарином! Коли наградить восхощет, дак не зазрит, чать! А сам, батюшка, не торопись! Разузнай сперва!
И Александр сдаётся на уговоры. И словно кусок от себя отрывает, бросает хану Узбеку - Фёдор едет в Орду.
Глава 25
Неистовый бег коня. Ветер и время. Грай ворон, шарахающихся мимо и вкось. Распуганные куры по-за плетнями. Собачий брёх, пропадающий вдалеке…
Баба сонно оглядывает вставшую дыбом пыль, зевая, крестит рот, гадает: что за вестоноша промчал таково споро? И уже с лёгкой тревогою думает: не от той ли беды нагрянут грубые ратные, потопчут хлеб, погонят в полон, дочку продадут где-то за тридевять земель? Осядет пыль, и снова утихнет тревога. Надо пойти подоить корову, вывесить портна. Скоро хозяин воротит с поля домой.
Тут - покой неспешной жизни. Там, в вихрях закрученной пыли, проносятся всадники, и тенью ратных знамён, как ненастной чредой облаков, пятнает чело земли. Сталкиваются страсти и вожделения, звенит громозвучная слава; одолевает, рушит, и падает, и клонит долу чья-то гордая власть.
Для чего скрипит гусиное перо летописца, заносящего в харатьи летопись бед и побед, одолений и гибели?
И не всё ли равно в свитке грядущих веков, что могло бы быть на земле и чего не свершилось? Почему невозможно забыть или хоть поиначить прошедшее? И даже того, что могло совершиться, тоже не должно отринуть летописцу минувших времён?
Прошлое незримо живёт в потомках своих, и премного разумнее знать, чем не знать - так же как знахарь должен провидеть прошлые боли болящего, дабы излечить его ныне; так же как сеятель должен знать, с коего злака добыто зерно, предназначенное в новый посев; так же как рудознатец должен догадывать о прежебывших - в далёкие тьмы веков, до того ещё, как и сама жизнь явилась на нашей земле, - потрясениях недра земного, ибо тогда только возможет понять, где и что искать ему, какая руда или камень зело драгоценный скрыт под убогою насыпью песков и тяжестью влажных глин. И забота о том, что могло лишь случиться и чего не явилось, не было, - не праздная игра ума, не досуг летописца, а вторая истина жизни, под первою скрытая, но и через века и века могущая дать всходы свои! В Духе живём. Духовную истину жизни должны мы провидеть за суетным кишением временного и преходящего мира сего! В Духе живём, но Дух воплощает себя во плоти и в событиях явлен.
Баба пройдёт по воду, поворотит голову, глянет из-под руки, семилопастные вятические кольца серебром прозвенят в уборе. Жатва хлебов. Белоголовые дети пьют молоко. Тишина. Дети, что приходят, звонкоголосые, из небытия через год на другой. И молоко, и говядина, и сыр, и хлеб на столе. Да кусок алой камки на праздничные рукава дочерям, лоскут пестроцветной зендяни на вошвы. Тишины и мира взыскует земля, наливая зерно. Созревают плоды, клонят долу тяжёлые ветви яблонь. И прахом истории, пылью войны и беды тревожит цветущую землю бешеный бег коня…
Люди прейдут, и жизнь прейдет и сменит новою жизнью, и не окончится вращенье времён, доколе пребудет земля и всё сущее в ней. К чему твоё перо, летописец? И гордость имеющих власть без этих смердов безгласных - ничто, и босой девичий след в горячей пыли на дороге долговечней скрижалей твоих, учёный монах! Что можешь ты дать этой земле и люду сему? Какою хитрою прелестью, с Запада или Востока пришедшею, смутишь красоту городов и покой деревень? Куда повернёшь ты реку сию, текущую в брегах своих нерушимо? Что можешь ты им обещать? Иную, лучшую жизнь? Иная жизнь, чем та, кою они ведут, не нужна никому. Кусок, добытый без труда, не идёт в горло. Нажитое легко, легко и уходит от нас. Две истины становятся явны всякому, взявшему в руки топор, молот, серп, рукояти сохи, тупицу, горбушу, кузнечное изымало или иной какой трудовой снаряд: чем больше работает человек, тем он богаче; но чем больше богатств у человека - хором, рухляди или скота, - тем больше надо труда, чтобы их соблюсти, обиходить. И сколь ни заставляй работать иных на себя, сколь ни исхитряй ума клеветой и обманом, сколь ни доказывай, яко творяяй работу грабительское богатство творит, сколь ни утесняй добытчика, брата твоего во Христе, - в конце-то концов выйдет одно на одно и всё то же: труженику даст Господь по трудам его, у втуне ядящего - отымет. И нет иной, большей, правды на земле.
Так почто и проносятся кони, и тени ратных знамён ползут по земле, и слава гремит, и рушат и вновь городят города? И прехитрою молвью толкуют послы меж собою, и стенает земля под копытами ратных дружин? Может, жить и трудиться можно без этого?
Нет! Нельзя. В Духе живём, и жизнь - вечное напряжение духовное, вечный напор и борьба с коснотою бытия. Исчезнут войны, отпадут шелухою скорби минувших времён, но не престанет свершатися, всегда и всюду, пусть в иных, высших ипостасях своих, очищенных от грубизны животного насилия, вечное борение первоначал. И без напряженья того, без напора и спора, сникает и гибнет неотвратимо всякое бытие. Зло и добро так же не живут друг без друга, как без ночи рассвет или вода без огня. Убери противоборство начал из жизни - и порушишь и истребишь самую основу её. И борьба Твери с Москвою была нужна первее всего духовно - нужна для блага всей русской земли. Без этого напора, борения и противоборства сил не сотворилось бы великой страны.
Норовистый конь несёт на себе путника, а кляча падает при дороге. Ветер на море вздувает паруса кораблей, а тишь недвижна, яко покой погоста. Жив ли народ? Молод ли он? Охотно ль выходят рати на бой при кликах врага? Быстро ли строят вновь сгоревшие города? Множат ли семьи? Тучнеет ли скот на полях?
Не дай боже земле моей устать и ослабнуть духовно! Не Тверь и Москва, не Узбек или Гедимин и даже не Иван с Александром - русская земля лежит предо мною свитком исписанных жёлтых страниц, далёкою памятью предков, уснувших в земле. И бешеный бег коня взметает горячую пыль. Летят вестоноши - в грязи осенних путей, во вьюжных вихрях зимы, сквозь снег, и распуту, и ветер, и время. Лишь топот копыт замирает в веках, вдалеке.