Чувствуя дрожь в коленях, Анастасий подошел к чешме на площади и оттуда свернул к главной улице. «Все пропало, нельзя было, никак нельзя было идти туда!.. Я сам сунулся ему на глаза, и он, верно, подумал… — говорил он себе, подавленный неудачей и встречей с Пармаковым. Год назад он, желая попугать пристава, подбросил ему во двор бомбу. — Эх, будь что будет. Началась новая жизнь».
Окончательно обессиленный и ко всему безразличный, он вернулся домой, запер дверь, разделся и, повалившись на кровать, тут же забылся…
15Минувшей ночью, часов около одиннадцати, Кольо Рачиков отправился исполнять серенаду для «подлой и коварной» Зои. Он взял скрипку, охваченный мрачным вдохновением и надеждой играть в этот раз так, как некогда играл Тозелли под окном принцессы, которая влюбилась в него, услышав его знаменитую серенаду.
Усевшись на свое обычное место на каменной ограде, Кольо долго «настраивал душу», глядя на темное окно Зоиной спальни. Потом заиграл что-то, напоминающее канцонетту Чайковского. Канцонетта превратилась в серенаду, прозвучали две фразы из «Сольвейг» Грига, затем отрывок из какого-то ноктюрна, потом из мазурки, и, наконец, все это закончилось песенкой «Воп soir». Серенада длилась около получаса, после чего репертуар, собранный по клочкам, с бору да с сосенки, оказался исчерпанным, а скрипач изнемог. Впившись взглядом в окно, он с трепетом ожидал, что кружевная занавеска вот-вот дрогнет. Но занавеска оставалась неподвижной, дом спал непробудным сном. Какой-то щенок затявкал на соседнем дворе, а потом принялся тоненько подвывать скрипке. Это разозлило Кольо, и он совсем уже собрался спуститься с ограды. Нужно было только решить, уйдет ли он спокойно или кинет что-нибудь в Зоину комнату. И вдруг, когда он уже потерял всякую надежду, занавеска приподнялась, в темной рамке окна появилось призрачно бледное Зоино лицо и Кольо услышал, как желанный голос произнес: «Спасибо за серенаду, спокойной ночи».
Занавеска тотчас же опустилась, но и этого было достаточно, чтобы преисполнить Кольо восторгом. Зоя смотрела на него из-за занавески, Зоя только притворялась спящей! На цыпочках в ночной сорочке она подошла к окну, долго слушала, но не решалась его окликнуть — может быть, надеялась, что он поиграет еще. Зачем она его мучила так долго, видно же, что ей он тоже не безразличен? Но ведь он сын этого жалкого Рачика, ходатая, составляющего прошения, и она стыдится признаться в своей любви. Вот в чем причина его мук, его несчастья, всех его унижений. О, если бы она знала, что сейчас происходит в его душе, если бы знала, как радостно бьется его сердце, переполненное любовью и благодарностью, какие мысли кипят в голове!..
Кольо хотел подбежать к окну, заговорить с ней, увидеть ее лицо, но, смущенный пожеланием спокойной ночи, не решился на это. Зоя хочет спать, не надо быть навязчивым. Пусть поймет, что он достаточно воспитан, а завтра — новое письмо, пламенное, глубокое, оно покажет ей еще раз, что за человек ее любит, как он страдает, какая великая радость горит в его сердце! Потому что отныне все будет хорошо и Зоя ответит на его любовь.
И Кольо направился домой, оборачиваясь на каждом шагу в надежде, что занавеска снова приподымется и Зоя выглянет из-за ее краешка. Торжествующий, обуреваемый множеством чувств, он добрался наконец до городского сада; переполненная любовью душа его была так возбуждена, так ликовала, что о сне не могло быть и речи.
Пробило двенадцать, а Кольо все еще расхаживал по пустынному темному саду со скрипкой под мышкой, ощущая, как «звучит» в нем каждая клеточка, как душа его, полная возвышенных и мужественных чувств к Зое, раскрывается и вбирает в себя душу любимой — как цветы вбирают лучи утреннего солнца…
«Я открою тебе чудеса, — в упоении шептал он, — ты не знаешь природы, не знаешь красоты, не знаешь, сколько вокруг прекрасного и скорбного!.. Все сущее либо живет в нашей душе, либо не живет вообще. Мещанские предрассудки убивают нас, фальшивой рассудочностью иссушают наше счастье… И мы из-за гнусных расчетов упускаем его навсегда. Зоя, ты только взгляни на все с духовной стороны…»
Песок поскрипывал под его энергичными шагами, все казалось чудесным, пьянящим сном. Вот он идет с Зоей, держит ее руку и рассказывает ей о лесе, как Нагель рассказывал своей Дагни. Кругом мрак, теплый и густой, словно бархат, и только стрекотание цикад тихо колышет его. Цветы спят. Есть ли что-нибудь на свете прекраснее спящего цветка? Какая-то большая звезда протянула к земле тонкие нити лучей, и эти сотканные из бриллиантов хрупкие нити ломаются, трепещут, и кажется, что звезда подает тебе таинственные знаки… Нет, наконец-то Зоя его поняла, наконец-то увидела, что он за человек! Завтра письмо, непременно. И чтобы каждая строчка нежно шептала, каждое слово жгло!