Один солдат, засыпанный взрывом, сошел с ума. Солдаты страшно оборванны, у некоторых нет рубашек, и гимнастерки они надевают прямо на голое тело.
6АX. 1918 г. В тылу нашей позиции вчера ночью была созвана конференция комитетов. Все солдаты пришли с гранатами. Писали письмо французам. Мы, офицеры, притворяемся, что не слышим ругательств и не замечаем неподчинения, но в штабе полка принимаются меры.
Интеллигентский позор! Я рассуждаю так: во-первых, противник использует разложение и разобьет нас в пух и прах. Какая революция возможна у нас, когда вся наша страна с ладонь и Антанта тут же ее раздавит и оккупирует до самого Дуная! Во-вторых, солдатская организация только солдатская, в тылу и в других местах у нее нет связей. В-третьих, среди солдат есть люди — и, к сожалению, их большинство, — которые, почуяв родной дом, способны бросить товарищей на произвол судьбы. В России было не так.
Это практическая сторона вопроса. Теоретическая сторона, относящаяся лично ко мне, — это все старые сомнения и проклятые нравственные вопросы, барьеры метафизики…
Вестовой батальонного, простоватый парнишка из-под Трояна, шпионит за мной, вероятно по приказу. Мой нейтралитет становится все более невыносимым.
8.1 X. Ночью, около четырех часов, кто-то бросил гранату в землянку батальонного командира. Все удивились, что террорист избрал именно подполковника П. Он один из самых порядочных. Почему именно его? Очевидно, солдаты уже не выбирают… Дезертирства участились, бегут больше в Болгарию. Ночью сбежали двое, один из них — ординарец полкового врача.
Германское коммюнике сообщает, что их отступление на западном фронте продолжается. Надеются на линию Гинденбурга.
2 марта 1919 г. Если бы эта тетрадь попала в руки полкового следователя, это еще больше осложнило бы мое положение.
Ночью мне опять снилось, что я в прилепской тюрьме и жду расстрела. Обычно на рассвете конвой кавалеристов уводит приговоренных. Эти сны озлобляют меня, я становлюсь совершенно больным. Теперь я понимаю, как мое сознание готовилось к смерти.
Остался я жить по чистой случайности. После прорыва на Добро-Поле нас под усиленным конвоем отправили в тыл. 23 сентября наши теплушки прибыли на софийский вокзал. Вокзал был забит отпускниками, разыскивавшими свои части. Мне удалось бежать и укрыться в городе, а через два дня я уехал в К. и спрятался на виноградниках.
Я принял участие в солдатском восстании, потому что не мог поступить иначе, но этот урок возродил во мне недоверие к нравственным силам человека, которые сами по себе недостаточны для революционной борьбы. Всякая метафизика включает в себя теологическую мораль, а такая мораль по сути своей бессильна. Потому-то я и запутался. На одной стороне этой метафизики — тартюфщина, на другой — нигилизм и отчаяние…
12 марта. Мама отслужила панихиду по недавно умершей сестренке Донке. Покойная была какой-то особенной. Разговаривала кротко, улыбалась как-то издалека (говорят, что и у меня такая же улыбка) и, казалось, жила у нас словно гостья. После смерти отца, умершего перед самой войной, она пошла в портнихи, чтобы я мог продолжать учебу в гимназии.
Когда мы с мамой пререкались из-за панихид, которые теперь служат повсюду, она мне сказала: «Ты и отца не вспоминаешь, и дом свой не любишь».
За что мне его любить? За воспоминания, за удобства или, может быть, за красоту? Да и отец оставил по себе приятные воспоминания, нечего сказать!.. Я не только не люблю этот дом, я отказываюсь от него, и никогда моя жалость к нему не превратится в филистерскую любовь!
19 марта. Революцию не могут совершить моралисты — проповедники. Я отказываюсь от всяческого сострадания и христианских концепций и считаю их чистыми иллюзиями. Все мои надежды направлены на организацию масс, в которых смысл истории и сила. И поскольку новое общество не может основываться, особенно у нас, на идеалах, уже обесцененных европейской буржуазией, я на известное время отказываюсь, если хотите, и от самой культуры во имя великой цели. Те, кто не понимает сути дела, назовут меня варваром. В Риме варвары вешали на статую Психеи свои лохмотья и разжигали у ее ног костры, чтобы жарить на них дичь. А поклонись они богине, стали бы римскими гралсданами, но зато исчезли бы как галлы! «Культурное достояние всего человечества» и сейчас дает право и основание для тирании…
Апрель. Даю уроки математики одной девице, только что окончившей гимназию. Ее мещанская сентиментальность и наивность невыносимы. Братья ее занимаются торговлей, от них за версту несет лошадьми и бакалеей. Вот такие-то невежды и держат жизнь в своих руках, в то время как мы терзаемся вопросами бытия, справедливости и тому подобного…