На днях она узнала от невестки, что Костадин бывает у бондаря в доме и ни от кого не скрывает своих намерений. Джупунка опасалась, что, сразу же после успенского поста, помолвка будет объявлена, и ломала голову над тем, что из всего этого выйдет. Испугается ли Костадин, если она и Манол не дадут согласия на брак? На что он надеется, неужто в самом деле уйдет жить к Христининым родным? Старуха приглядывалась к сыну, пытаясь разгадать его планы. Порой ей казалось, что Костадин способен и на худшее. Его вид просто пугал старуху. За время молотьбы, да и оттого, что часто ходил на охоту, Костадин осунулся и загорел, но лицо его, похорошевшее от любви, приобрело юношеское очарование и утонченность. Джупунка не смела и заикнуться о том, что ее мучило, говорила с ним только о самом обыденном: не хочет ли он есть, не переоденется ли, не вымоет ли голову, и старалась не смотреть в горяшие синевато-черным огнем глаза сына.
Цонка, с ее деревенской склонностью к сплетням, разжигала ненависть старухи к Христине, словно кузнечный мех тлеющие угли. Завидев влюбленных возле казино, она звала свекровь наверх. Спрятавшись за дверью балкона, Джупунка разглядывала счастливое лицо будущей невестки и дрожала от ревности и злобы.
Однажды, когда Костадин, отказавшись от обеда, взял обеих гончих и в самую жару отправился на охоту, старуха, едва дождавшись, когда за ним захлопнется калитка, яростно накинулась на старшего сына:
— До каких пор это будет продолжаться, Манол?
Манол, доедавший ломоть арбуза, сделал вид, что не слышит, и старуха повторила еще более сердито:
— Я с тобой говорю, Манол! До каких пор в доме будет все это продолжаться? Ждешь, чтоб он сюда ее привел, что ли?
Шея Джупунки, изрезанная бесчисленными морщинами, дрогнула, подбородок вздернулся, беззубый рот искривился.
— Пусть приводит. Что посеет, то и пожнет.
Старуха судорожно глотнула и взорвалась:
— Вот бирюк, нет у тебя сердца!
Манол попытался ее утихомирить, но на этот раз она не поддалась его уговорам.
— Еще немного, и вы вцепитесь друг другу в горло! Ты что, ослеп, не видишь? Не оставит он ее, что ты тянешь, чего дожидаешься? Поговори с ним, пора ему вправить мозги. Ох, боже мой, вся душа у меня изныла!
Манол взял тонконогий венский стул, поставил его рядом с матерью.
— Мама, — строго сказал он, усаживаясь, — что, по — твоему, я должен делать, упрашивать его? Да от этого он еще больше заартачится. Я знаю, как его вразумить, потерпи день-другой. У бондаря его привечают, а он развесил уши и с каждым днем все больше увязает, теперь ему уже ничто не поможет. Но узды из своих рук я не выпущу, что бы ни случилось, и ни твои слезы, ни его крики меня не испугают. Раздела не будет и быть не может, пока я этого не пожелаю. Заруби себе это. И вообще, что гнило, мне уже не мило!
Старуха затрясла головой.
— Как это не мило? Он же мне сын… Когда я вижу, как он похудел, как отдалился от нас… Неужто же, сынок, нет других девушек, подостойнее? Что он присох к этой гордячке?.. Да и ты оставил бы эту проклятую мельницу, может, тогда и его легче будет уломать. Он ведь потому и уперся на женитьбе.
— Мельница не имеет ничего общего с его любовными делами, — заявил Манол.
— Ну и что ты думаешь делать? — спросила старуха.
— Турки говорят «гелеши гюзел» — что ни делается, все к лучшему, — сказал Манол, успокаивающе положив руку на плечо матери, и поднялся.
Несмотря на то что этот разговор не удовлетворил старуху, она больше не осмеливалась расспрашивать Манола о его намерениях. Желчная и вспыльчивая, она быстро отходила, как только Манол удостаивал ее каким — нибудь объяснением, которое скорей походило на приказание. Честолюбие подавляло в ней даже материнское чувство к Костадину. Манол умел разжигать в ней гордость. Мать во всем доверяла и подчинялась старшему сыну, как когда-то мужу. Хотя ей было неясно, каким образом Манол сумеет оторвать Костадина от Христины, она не сомневалась, что в конце концов старший сын сделает все, чтобы сохранить в доме прежний порядок. На кого же ей еще положиться? Главное — чтобы братья не разделились. Тогда Костадин еще подумает, стоит ли жениться на какой-то деревенской учительнице и потерять значительную часть того, что он имеет. Но окончательного решения Джупунка, несмотря на все свои раздумья, не находила, и сердце ее не знало покоя. На Райну она не обращала внимания. Необычайная замкнутость единственной дочери, особенно заметная в последнее время, не производила на Джупунку никакого впечатления. Она объясняла ее общими семейными неприятностями.