— Дачо, садись в мою телегу. Ход у нее мягкий, да и черга, гляди, какая красивая, — поигрывая кнутом, говорил приятелю какой-то тощий дядька с прокуренными, торчащими вверх усами.
— Где же наш штаб, почему главных никого нет? — спрашивал приглашенный, оглядываясь по сторонам.
— Отправились на виноградники кое-что приготовить. Вечером знаешь какое угощенье будет!
— Недавно встретил я Тончоолу, — громко, чтобы заглушить несущиеся со всех сторон насмешки, рассказывал толстяк в коричневом домотканом костюме с золотой цепочкой на жилетке. — Сиди, говорит, и не рыпайся, а то мы тебе такой блок покажем! А я ему: «Что ж мы плохого делаем, Тончоолу? Конституцию, что ли, нарушаем или законы? Это вы, говорю, растоптали конституцию, а мы вот хотим собраться, чтобы протестовать против нарушений». Как он на меня окрысится! «Ты, говорит, у меня попротестуешь! Как пущу, говорит, эту вот «конституцию» поплясать по твоей спине, тогда узнаешь!» — и сует прямо под нос свою тяжеленную дубину. «Убирайся, говорит, чтобы духу твоего здесь не было…»
Раздался смех.
— Обведет он тебя вокруг пальца как миленького, — отозвался молодой человек с чахоточным лицом. В руках у него были узелок и домотканое шерстяное одеяло.
— И ты смолчал?! Скажи он такое мне, он бы у меня узнал, где раки зимуют. Ничего, скоро и мы сунем ему в штаны кошку, — пробасил высокий мужчина, вырядившийся в праздничный черный костюм, верно, чтобы подчеркнуть значение предстоящего события.
— Этот Тончоолу совсем распоясался, все науськивает тозлучан, чтобы они на наших полях не работали, — продолжал толстяк.
— А ты поплачься ему, глядишь, он и не тронет твоей земли, — из-за его спины заметил чахоточный.
— Эй, ты чего там болтаешь? — отозвался землевладелец, сердито оглядываясь. — Чего людей пугаешь? Боишься — так нечего тебе тут делать! Ступай лучше вон к тем зевакам.
— Я записался, но раз В ас ил а нет, так я тоже уйду. — Парень не прочь был улизнуть, но узел и одеяло мешали ему пробиться сквозь толпу.
— Это вроде как с мальчишкой по дрова ездить: у него телега сломается — плачет, у тебя — смеется, — заметил толстяк, наблюдая, как тот пробирается между повозками. — Ну и падаль мы собрали! — добавил он и плюнул.
Гуцов кинулся за беглецом и схватил его за рукав.
— Подожди! Куда? Ты соображаешь что-нибудь?! — И, окинув беглеца свирепым взглядом, вернул его и пригрозил пальцем. — Садись к Матею… Ну, трогаемся! Кто пришел, тот пришел! — крикнул он.
От казино донесся громкий смех. Блокари стали усаживаться в пролетки и телеги. Некоторые тайком крестились. В двух пролетках устроились несколько адвокатов во главе с Кантарджиевым. С ними был и Никола Хаджидраганов.
Ворота Джупуновых распахнулись, и Янаки вывел на улицу оседланного коня. Из лавки вышел Манол, в фуражке, с перекинутым через руку плащом. Провожавший его Костадин остановился у порога. Гуцов сразу же подошел к ним.
— Плохой пример подаешь, Джупун. Люди свои лавки позакрывали, а ты дома брата оставляешь, — сказал он.
— Да не оставляю: он сам не хочет.
— Это еще что? А ну-ка, Коста, собирайся с нами!
— Я в такие игры не играю, бай Мицо, — сказал Костадин и ушел в лавку.
Гуцов рванулся было за ним, но Манол схватил его за руку.
— Его не уговорить. Он жениться собирается, и сейчас ему ни до чего другого дела нет. Только людей насмешишь.
Гуцов рассерженно отступил.
— Я верхом и поеду вперед. Ждать вас не буду, незачем. Встретимся на виноградниках. Ну, в добрый час! — И, приложив руку к фуражке, Манол направился к лошади, которую Янаки держал под уздцы.
Гуцов взобрался в пролетку и помахал оттуда белой панамой, давая знак трогаться.
Потянулись первые телеги, улица наполнилась грохотом, послышались крики «в добрый час!», хохот. Над телегами заколыхались голубые, лиловые и кремовые знамена, какая-то женщина крикнула вслед мужу: «Петко-о, смотри не лезь вперед. В хвосте держись, в хвосте!»