Отцы города, прибывшие еще утром, привезли с собой множество цыплят, вяленого и свежего мяса, домашних колбас и овощей. Ужинать собрались в трех соседних с абрашевским домишках, а потом те, у кого были свои сторожки, собирались ночевать у себя, а те, у кого не было, могли взять постели и спать под открытым небом.
Во дворе Абрашевых горел костер. Под большим вязом расстелили черги, поставили скамьи.
Депутат в расстегнутой рубашке и полузавязанном галстуке оживленно беседовал с тремя крестьянами. Рядом с ними толпилось около десятка слушателей. Немного в стороне старик Христакиев, безусый, похожий на татарина аптекарь, адвокат-радикал, торговец мукой Каракунев и еще двое незнакомых Манолу людей громко обсуждали что-то. Все время подходили новые группы по три-четыре человека, а снизу, с виноградников, по — прежнему доносились голоса и крики.
Под навесом висели два освежеванных зайца. С тушек капала кровавая вода. Джупуновский батрак рубил дрова на заднем дворе, где были свалены сухие лозы и жерди.
Манол хотел было наведаться к батраку, но всеобщее оживление и радостные возгласы привлекли его внимание, и он подошел к группе, собравшейся вокруг старого Христакиева. Лица у всех сияли.
— Вот видите! Грош нам цена, завтра краснеть придется, — говорил аптекарь.
— Это, господа, только сегодня так. А завтра? Завтра прибудет еще тысяч пять, не меньше. Очень мне надо слушать, что там болтают всякие дураки… — гудел бас Каракунева.
— Что слышно? — спросил Манол, пожимая руку Христакиеву.
— Иди послушай, что рассказывают эти трое. Они сейчас из Горна-Оряховицы, — сказал Христакиев и показал на крестьян, вокруг которых собрались приехавшие. То были здоровенные, сытые мужики в безрукавках и добротных новых штанах, с красивыми синими поясами.
— Гуцову не удалось собрать и убедить людей, — сказал радикал.
— А где он?
— Ходит по виноградникам, созывает своих… Ну и натерпелись же мы страху в Минде! Нас там чуть не избили. Хорошо еще, что мы были на повозках — ускакали! — возбужденно рассказывал красильщик, вытирая потное лицо.
Манол подошел к крестьянам. Один из них, русый, с длинными усами, все время улыбался и охотно отвечал на сыпавшиеся со всех сторон вопросы.
— Что вам сказать? Народу много… На телегах, пешком — кто как мог, так и добирался. В Оряховице и разместить-то всех невозможно, ни в домах, ни на постоялых дворах. Половина, наверно, будет спать прямо на улице этой ночью… А еще не приехали джулюнчане, и драганчане, и долнооряховцы. У памятника просто телега на телеге…
Абрашев потирал белые руки, похлопывал в ладоши. Его лисьи глаза смеялись.
— Только мы, выходит, смалодушничали, — сказал он.
— Это, господа, уже не шутки. Дружбаши окончательно потеряли голову. Бай Димитр говорил нам, а мы не верили.
— Вот чего мне хотелось услышать, чтоб на душе полегчало.
— Завтра мы их раскачаем. Наш бай Буров знает, что делает. Вы только подумайте, сколько еще со всей Болгарии народу прибудет! — чуть ли не всхлипывал от восторга тозлукский землевладелец, жадно прислушивавшийся к каждому слову.
Кое-кто, услышав новости, с радостным чувством отходил в сторону. Страх, мучивший их до сих пор, сменился бурным ликованием.
— Ну-ка, Крыстьо, дай фляжку, хлебну за наше здоровье. Да здравствует Блок! Ура-а! — кричал землевладелец, порываясь пуститься в пляс.
Кто-то подбросил в костер сухих прутьев. Взвилось высокое пламя, стало жарко. Шум усилился, слышались радостные крики, и в этот момент прибыла еще одна большая группа во главе с бывшим кметом Гуцовым. Взмокший, с осунувшимся, как у больного, лицом, с тревожными злыми глазами Гуцов кинулся к крестьянам, грубо расталкивая собравшихся вокруг них людей.
— Что происходит, братцы? — хрипло проревел он.
Один из крестьян снова стал рассказывать, другие дополняли его. Гуцов наконец понял, снял шапку и начал креститься, широко взмахивая руками.
— Ура-а! — закричал он дико. — Кричите же «ура», чего молчите!
Десяток голосов подхватили, и их «ура» напоминало треск гнилых досок. Все поздравляли друг друга, пожимали руки. Кто-то попытался затеять пляску. Гуцов хлопнул шапкой о землю и тут же, обессиленный, свалился сам.
— Ну что si вам говорил? Что? — крикнул он. — А кто меня слушал? Грудь надорвал, убеждая вас.
На него была возложена самая трудная задача — собрать и привести людей, и теперь Гуцов хотел, чтобы все знали, как он старался и мучился. К тому же он не прочь был уколоть начальство, прибывшее на готовенькое. Несколько минут все бегали взад-вперед. Одни пели, другие требовали разжечь новые костры, третьи, потеряв терпение, прикладывались к ракии и угощали друг друга хорошими новостями. Костер снова разгорелся. Гуцов вскочил на ноги и принялся распоряжаться.