— Ты не забыл про сервиз?
— Я его уже отослал. Манол приходил перед закрытием магазина. Сашка, как тебе кажется, этот человек — настоящий коммерсант или же он так и остался мелким лавочником? Он ни черта не смыслит в финансах, хоть и считается крупным торговцем.
— Что он тебе предлагает? Остерегайся, у него есть смекалка.
— Верно, верно, есть… Но ничего. Все старается схитрить. Знаешь, он очень торопится с мельницей. К весне собирается возвести корпус. С неким Клайсом ведет переговоры в Софии насчет машин.
— Он тебя околпачит, если ты решил вступить с ним в какую-нибудь сделку.
— С какой стати? Мы тоже не лыком шиты!
Тут вошла Даринка с подносом, на котором стояла бутылка коньяка и тарелочка с нарезанным лимоном.
— Вижу, вам скучно без приятелей. Что ж, приходится сетовать на погоду, — сказала она.
Приятели — это начальник гарнизона, с которым Никола подружился после злополучной истории в Тырново, торговец мукой и судья. Даринке взбрело в голову устраивать вечерние приемы — «соаре»- и придавать им официальный тон. Они играли в покер «по малой ставке» ради развлечения, но Никола, человек азартный, повышал ставки и часто проигрывал значительные суммы, особенно раньше, до того как уехал в Софию Абрашев, один из главных игроков.
— Хватит на сегодня. Я как-то рассеянно играю, — заявил Никола. — Голова занята другим.
Он сунул руку в карман жилета и машинально вытащил оттуда какой-то сильно спиленный ключ, но сразу же спрятал его.
— Строишь все время планы, а ничего пока не получается… Ну что ж, продолжай, а мы с господином Александром подождем Тони, — сказала Даринка.
Никола выпил коньяк, облизал губы и встал.
— Сами видите… Да к тому же эта дрянная погода. Поиграйте-ка пока в бридж сами, а я, может быть, присоединюсь несколько попозже. Бон шанс! — И он вышел.
Даринка и Христакиев переглянулись с облегчением.
— Что у него засело в голове? — спросил Христакиев.
— Наверно, опять какая-нибудь глупость. Никакими планами он не занимается, мне кажется… Я очень обеспокоена, господин Александр, я так обеспокоена… Но давайте лучше поговорим о ваших делах. Сдайте для виду карты, может, он вернется.
Она распечатала колоду. Новые карты звучно похрустывали в пальцах Христакиева и падали на зеленую скатерть. Золотисто поблескивал коньяк. Комната была маленькая, со свежепобеленной албанской печью, где сверху было некое подобие архиерейского трона, пол был застлан пестрым котленским ковром. В углу — резной киот, потемневший от времени, как и старинная икона внутри его. Возле иконы — веточка засохшей вербы. Меж двух окон висела фотография — хаджи Михаил, дед Николы, со всеми своими домочадцами, — сделанная в тысяча восемьсот шестьдесят третьем году в Бухаресте.
В громадном доме было тихо, слышалось лишь мягкое тиканье стенных часов в гостиной.
Христакиев задержал взгляд на Даринке. В вырезе черного платья виднелась полоска матово-белой груди и довольно полная, без единой морщинки шея, на которой жемчужное ожерелье напоминало заледеневшие капли. Он знал, что может обладать этой женщиной, и умышленно разжигал в ней страсть, чтобы сделать ее сводней. Он улыбался, и его стеклянно-прозрачные глаза поблескивали сладострастной влагой. Даринка отвечала ему бархатно — мягким блеском черных глаз, улыбкой, обнажавшей зубы и придававшей ее лицу что-то кошачье, похотливое.
— Как вы думаете, а если встреча состоится на винограднике? — спросил он. — Не трудно будет вам туда приехать? И затем я бы очень хотел, чтобы нас оставили там одних.
— Надо было просить об этом летом, когда можно было сказать, что мы едем к кому-нибудь из знакомых. Сейчас просто нет повода. Разве утаишь это от старика?
— Наймите коляску. Предлогом будет чудесный виноград, прогулка, золотая осень… Извозчик может вернуться или подождать. Потом я вас провожу до города.
— Сейчас она так растерянна, мы должны ее подготовить. Главное — вы, я могу только настоять на принятии приглашения и ободрить ее.
Александр Христакиев поглядел на часы.
— Неужто дед Драган еще не заснул?
В ту же минуту стенные часы в гостиной пробили десять. И следом за последним ударом донеслись первые такты мелодии — хрустально-звонкие, наполняющие душу тихим томлением, законченные и легкие, как прикосновение кошачьей лапки. Христакиев представил себе изящную женскую ножку под белой туникой. Ножку, танцующую на росистом лугу.