— Сегодня вечером вам очень повезло, — сказала Даринка.
В ее глазах Христакиев прочитал: «Вы способны на все, и вас надо остерегаться. Но вы умнее других мужчин, и я не могу не восхищаться вами».
Перетасовав карты, она стала раскладывать их на столе.
Христакиев налил себе третью рюмку коньяку, пил, стоя за спиной Дар инки. Он разглядывал тонкие черные волосы на ее затылке. Мелодия курантов продолжала литься из гостиной все так же нежно и спокойно — становясь все медленнее, казалось, она хотела унести с собой все прошлые мечты. А за окном дождь все усиливался. От выпитого коньяка Христакиев оживился, почувствовал прилив сил. Очарованный старинной музыкой, звучавшей в темноте дождливой ночи, и окрыленный надеждой, он смотрел на карты, на которых гадала Даринка, слушал ее голос, ее многозначительный смех. Он подвинул стул и сел рядом с нею. Она вспыхнула. Он улыбнулся, потом, наклонившись к ней так, что она почувствовала его горячее дыхание, сказал дрожащим голосом:
— Госпожа Даринка, я и без карт могу предсказать вам все, при условии, что вы поможете мне осуществить мои планы. Во-первых, я стану вашим зятем. Во-вторых, наша дружба станет еще крепче, и, в-третьих, все остальное образуется само собой. Я угадал?
— Карты не противоречат этому, но надо не молчать, а…
Она не договорила, потому что в гостиной скрипнула дверь и послышались приближающиеся легкие шаги. Христакиев быстро отодвинул стул на прежнее место.
Постучав, вошла Антоанета. Она была в будничном сером платье с длинными рукавами, собранными в буфы. Ее черные прямые волосы были перевязаны синей лентой. Видимо, она рассчитывала очутиться в знакомой компании и очень удивилась, увидев их вдвоем.
Ее порозовевшее лицо, глубокие, стыдливо улыбающиеся глаза, не могущие скрыть радость от встречи с ним, вызвали в Александре Христакиеве волнующий трепет. Он поднялся, преобразившись вмиг. С сияющей улыбкой, за которой, казалось, вот-вот прозвучит счастливый смех, с заблестевшими глазами, он был похож в эту минуту на павлина, который распушил свой ослепительный хвост перед серой, скромной самочкой. Он низко поклонился и поцеловал руку девушки с такой галантностью, что Даринка задохнулась от ревности.
— Можно подумать, что вы только что встали после сладкого сна, такой у вас свежий вид, мадмуазель Антония. Вы уже убаюкали дедушку Драгана? Рассказывали ему сказки медовым голосом, не так ли? Вы для него мед, которым он хочет несколько подсластить горечь своей старости.
Девушка смутилась и не знала, что ответить на эту тираду, произнесенную Христакиевым с воркующими переливами приятного баритона, с открытой сердечной улыбкой — мило, шутливо, игриво.
— Дедушка чем-то очень озабочен в последние дни. — Она испуганно поглядела на тетку, боясь, что выдала семейную тайну. — Он всегда ложится в десять.
— Старые люди держатся за внуков, и, если бы они были в силах, они остановили бы время, чтоб внуки не росли и не отдалялись от них. Но ведь это очень эгоистично, мадмуазель Антония, — продолжал Христакиев, и выражение его глаз становилось скорбным.
Девушка кивнула серьезно и мило. Христакиев был поражен ее жестом. Его охватило радостное, страстное чувство при мысли, что он станет обладать этой нежной девятнадцатилетней девочкой…
— Ваш дядя нас покинул, и мы рассчитываем сыграть с вами в бридж, — сказал он, продолжая стоять в ожидании, пока сядет Антоанета.
— Я не умею играть как следует, — сказала она.
Даринка подбодрила племянницу:
— Подумаешь, какая важность! Мы играем, чтоб развлечься. Я пойду приготовлю кофе. А вы с господином Александром сыграйте пока в таблонет. Тони любит играть в таблонет, ее научил дедушка. — И Даринк* вышла.
Антоанета выжидательно глядела на Христакиева, спрашивая взглядом, согласен ли он играть с нею в эту простую игру. Он же глядел на нее с восхищением и, очевидно, вовсе не думал о картах. Его красивые губы улыбались, но глаза смотрели печально.
— Антония, — сказал он сокрушенно и, положив на стол руки, придвинул их затем к рукам девушки. — Ваша тетя мне только что сообщила, будто вы собираетесь уехать в Париж. Неужели это правда?
— На этом настаивает дедушка, господин Христакиев.
— А вы?.. Что думаете вы?.. — Он останавливал свой взгляд то на ее длинных пальцах, очень тонких и белых, как фарфор, с розовыми ноготками, то на ее губах, всегда слегка потрескавшихся, потому как она имела привычку ночью во время сна их покусывать, и ждал, задыхаясь, волнуясь, что кто-нибудь может сейчас войти в комнату.