Сана молча садился, курил и время от времени тихо стонал.
Шоп щурил свои веселые кошачьи глаза, русый чуб его при каждом ударе молотка подскакивал над выпуклым лбом.
— Ну что, наработался?
— Наработался. Что там пишут в газете?
— Пролетариат продвигается вперед на всех фронтах.
— Весь год брешешь одно и то же.
— А ты живешь, как серая скотинка, и, как скотинка, помрешь. Вот так-то…
Сана заводил разговор о дороговизне, о детях, о разных происшествиях в слободе. Потом отправлялся в корчму.
Прошла стачка железнодорожников. Сана не придал ей значения. Что тут такого? Люди требовали увеличить им заработок. Это его не касалось. Проходили различные выборы. Он не голосовал. В это время многие молодые кожевники записались в коммунистическую партию, некоторые сшили себе красные блузы. Сана все чаще оставался в одиночестве. Особенно в праздничные дни весной двадцать первого года. В овраге за домом расцветал боярышник, цвели сливы и старое, искривленное абрикосовое дерево; дети ходили в ущелье за маками; женщины трясли, выколачивали, убирали в домах, готовясь к пасхе. Перед вечером на всю слободку ложилась тень от ближнего холма, река шумела еще сильнее, лаяли собаки, веяло резким холодом, а в корчме пять-шесть пожилых кожевников и общинный рассыльный сидели и вели разговор всегда один и тот же — выхвалялись, мудрствовали или ругались.
Сана сидел и слушал, подавленный и одинокий. Зачем он здесь, кого ждет? Пойти домой не смеет. Лазарчо опять болен — лежит, уставился в потолок своими большими глазами. Гичка растерла его керосином. Девочки за последнее время немного окрепли, поправились, но это мало радовало Сану… В корчме ему околачиваться опасно — выругает кого, а то и ударит. Ракия уже не доставляет удовольствия, опротивели ему люди, пугает собственный дом. Куда деваться, что делать?
В один из таких апрельских вечеров мимо корчмы проходили коммунисты — человек сто, с цветами; были среди них женщины и девушки. Они возвращались с какого — то своего собрания, загорелые, веселые, шагали уверенно по выметенной к празднику улице и пели. Шоп нес на руке пиджак, рядом с ним шагали кожевники, которых он с собой привел. Завсегдатаи корчмы вышли поглядеть на них. Вышел и Сана. И то ли потому, что он позавидовал веселому и бодрому виду Шопа, то ли потому, что насмешки стариков его злили, то ли потому, что чистая вера этих людей тронула его очерствевшее сердце, но, когда Шоп и другие крикнули ему: «Идем с нами, приятель, твое место тут!» — Сана сошел со ступенек корчмы и, как был, в накинутом на плечи пиджаке, вошел в колонну с легкой улыбкой под черными усами, которая появилась как-то сама собой.
Через неделю его приняли в партию.
На собраниях он напрягал мозг, чтобы понять, о чем говорят люди. Он слышал много незнакомых, непонятных слов: революционный пролетариат, синдикаты, балканская федерация, коминтерн, экспроприация. Никто их ему не разъяснял, и Сана начинал отчаиваться, а порой говорил себе, что все это обманные слова для простых людей, такие же, как царь, отечество, долг перед родиной и прочие слова, которыми в казарме забивали им головы. Его злили ораторы, которые много говорили. «Вот как закручивает не по-нашенски. Если бы он сам понимал, что к чему, то и рассказал бы по-простому. Посмотрим, что получится в России, а наши пускай себе болтают».
Но интерес к России усиливался, и Сана начал аккуратно читать газеты. Своим огромным указательным пальцем с толстым ногтем он медленно водил по строчкам; кожа на лбу его собиралась меж бровей в складки, а губы произносили по слогам слова. Имена генералов, царя и министров, которых он видел во время войны и о которых столько слышал, переплетались теперь в его воображении с именами незнакомых правителей, революционеров, премьер-министров, банкиров. Ведь каждый народ добивается своего, потому и происходят войны, думал он. Но если капитал имеет общие интересы, тогда почему французы и англичане дрались с германцами, итальянцы воевали с австрийцами, американцы выступали против немцев? Темное дело! Шоп пытался ему разъяснять это — долго и пространно. Верно, есть еще другой мир — бедноты. В России беднота победила окончательно в прошлом году, и теперь в Болгарию прибыло много врангелевских белогвардейцев. Сана своими глазами видел их, но от этого факта мировой порядок яснее не стал. Сказано же: «Ум без денег — чистое безумие». Коль не понимаешь что к чему, так и с коммунистами нечего водиться!
19В праздничные дни в маленьком дворике сапожника Шопа собирались обычно до обеда четверо-пятеро человек выпить ракии. Регулярно заходил подмастерье скорняка Дако маляр Канжов, квартирант Шопа — учитель из деревообделочного училища Грынчаров — и изредка Сана.