— Добро пожаловать, товарищи!
— Никола, ступай отсюда! — сказал староста русому, который тоже здоровался с приезжими.
Одноглазый обернулся к старосте, сверкнул на него своим черным глазом и сказал громко:
— Наш староста служит богу и Мамону. Таковы все дружбаши, прости их господи!
— Хочешь и второй глаз потерять, ублюдок?
— …Голосует за тозлукского богача Тончоолу, а работает исполу на ваших Джупуновых.
Староста схватил одноглазого парня за воротник.
— Не трогай! Не посягай… — Одноглазый отпрянул в сторону и оскалил зубы, глаз его налился кровью. Фуражка упала, и открылся мальчишеский лоб с непокорно торчащими вихрами.
— Брат, ты не имеешь права, — вмешался русый.
— Мне ничего не стоит посадить тебя под замок, Никола. Ослы вы этакие, фасон перед своими держите! А ну, господа, отправляйтесь-ка восвояси, чтоб не пришлось вам устраивать собрания в кутузке! — староста вскипел и повысил голос.
— Товарищи, пошли ко мне. Тут собрались все его покорные овечки. — Одноглазый энергично кивнул головой в сторону крестьян.
— Боитесь? — спросил Кондарев. Одноглазый ему нравился.
— Арестует нас, не глядите, что он такой добренький.
Уйти им сейчас из трактира значило бы, что их прогнали. Они провели бы собрание где-нибудь под навесом с участием пяти-ихести человек или в какой-нибудь комнатушке, где Бабаенев стал бы ораторствовать. Нет, лучше уж остаться здесь, и будь что будет — пускай крестьяне послушают эту ссору и пускай призадумаются. В конце концов пользы будет больше, пусть даже дело дойдет до драки. Но Бабаенев был другого мнения.
— Что ж, пойдем, — сказал он и взял со скамейки свою шляпу.
— Никуда мы не пойдем, — заявил Кондарев.
— Почему?
— Людей и здесь достаточно, мы останемся с ними.
С улицы донесся шум подъезжающего экипажа.
Несколько крестьян направились к двери. Чей-то хриплый голос, выделяясь среди голосов встречающих, пробасил:
— Опоздали мы! Кобыла моя вся в кровь разодралась… Я их еще проучу, специалисты проклятые!.. Гости у вас, что ли? Какие гости? Слышь, пристав, они туточки.
— Тончоолу… Я думал, они нас обманывают, — сказал Бабаенев.
Одноглазый и учитель Никола переглянулись. Кондарев вспомнил о воззваниях: если его арестуют, их обнаружат. Не лучше ли будет отдать их учителю и попросить его расклеить по селу? Но слабый здоровьем и какой-то очень женственный Николчо Кынчов не внушал ему доверия, и он сунул воззвания в руки Менки, который сразу же спрятал их у себя под одеждой.
В дверях показался Тончоолу в прекрасном черном пальто внакидку (об этом пальто говорили, что оно было на Бурове, а Тончоолу стащил его у Бурова во время тырновских событий). Позади него виднелась фигура молодого невзрачного полицейского пристава, который был назначен к ним после убийства Пармакова. За ними с важным и грозным видом вошли крестьяне в бурках, с палками в руках. Тончоолу, со скуластым монгольским лицом, в каракулевой шапке, двигался грузно; из-под его косматых бровей сердито и властно поглядывали крохотные глазки. Шелковая подкладка пальто отливала траурным блеском. Из-под пальто виднелась синяя безрукавка, под нею — черный минтан[115] и просторные крестьянские штаны с обшитыми черным шнуром карманами. На толстых ногах — запыленные юфтовые башмаки. Палка, висящая на руке, стукнулась о стул.
— Эй вы, красные вампиры, прикатили сюда, чтобы сбивать с толку крестьян! Чего вам здесь надо? Почему наврали, что едете в Тантури? Эх, вы, шуты гороховые! Ну-ка, пристав, теперь я хочу видеть, как ты понимаешь свою службу!
Молоденький пристав, выряженный в новый мундир, авторитетно протопав сапогами, сверкая саблей и серебряными галунами на груди, вышел вперед и заслонил собой Тончоолу.
Сана прислонился своей широкой спиной к стене и презрительно поглядывал на галуны и побрякушки, украшавшие грудь пристава. Тот его узнал и смутился. Никола испуганно поглядел на брата, ожидая, что он вмешается, а одноглазый, видимо уже не раз попадавший под арест, привык к подобным стычкам: скрестив на груди руки, он пригнул упрямую свою голову и засопел:
— Они сейчас уедут, господин Тончоолу. Ждут, пока отдохнут лошади, — примирительно сказал кмет.