— Что бы там ни было, но главное свершилось!
Костадин подошел к брату и дернул его за рукав.
Манол взглянул на него равнодушно и хотел было продолжать спор, но в это время в кафе вошел Мицо Гуцов. Его встретили радостными приветствиями; самоназначенный городской глава помахал рукой и начал читать на листке бумаги имена новых министров. Все сгрудились возле него. Как только Гуцов кончил, Каракунев громко расхохотался:
— Вот так Народный сговор! Из прежних — ни единого!
— Это же временный кабинет, не будьте детьми, — сказал Гуцов. — Слушайте, что я вам говорю. Временный, временный! — выкрикивал он сердито, не позволяя никому противоречить.
— Все в руках военных!
— А Смилов, Бобошевский? Как же нет партий?
Манол подошел к старику Христакиеву, к которому также были обращены возбужденные лица. Костадин слышал, как Христакиев сказал ему: «Нет никакого военного кабинета, но переворот совершили военные…» В эту минуту в кафе зашел офицер, все кинулись к нему навстречу и стали задавать вопросы.
— Положение еще не выяснено, — ответил офицер и что-то шепнул Гуцову.
Гуцов направился к выходу. Следом за ним пошли еще человек десять, среди них был и Манол. Костадин перехватил брата у самой двери.
— Скажи, чтобы мне разрешили поехать в поле к жнецам. Ты можешь это устроить? — спросил он, держа его за руку.
— Ты только за этим пришел сюда? Кантарджиев теперь комендант, может, он и разрешит… Нас вызывают в околийское управление. — И Манол высвободился от его рук.
Все последовавшие за Гуцовым бежали как на пожар или какое-нибудь стихийное бедствие. Костадину было стыдно идти вместе с этими людьми, но ничего другого ему не оставалось, и он шагал рядом с братом, не смея взглянуть на прохожих.
Подойдя к околийскому управлению, перед которым остановился военный грузовичок, члены блока выстроились в шеренгу на лестнице у стены. Сверху солдаты выводили арестованных земледельцев, чтоб отвести их в казарму. Неслась брань и угрозы. Тозлукский землевладелец закричал: «А где же Тончоолу?» Кто-то толкнул Ке ре зова, который пошатнулся и схватился за перила; с оглушительным топотом, прижимаясь друг к другу и защищаясь от пинков членов блока, мимо Костадина быстро прошли испуганные, бледные от страха и стыда арестованные, провожаемые бранью и смехом. Костадин сожалел, что пришел сюда. Он почувствовал себя виноватым и устыдился того, что находится среди таких людей, но возвращаться было уже поздно, и он поднялся вместе с остальными по лестнице.
Их встретил Кантарджиев и поспешно провел к себе в кабинет. Жандарм, которого выпустили из-под ареста, снимал со стены портрет Стамболийского. Костадин остановился на пороге.
Кантарджиев, в военной фуражке, с встревоженным лицом, начал что-то говорить, но что — понять было трудно, так как собравшиеся то и дело поздравляли его с назначением на пост коменданта и наперебой жали ему руку. Но как только поздравления прекратились, Костадин понял, что Кантарджиев вызвал всех этих людей для того, чтобы сообщить им относительно сбежавшего околийского начальника и какого-то жандармского капитана, которые организовали оранжевую гвардию. Необходимо было мобилизовать в городе всех офицеров запаса, чтобы усилить гарнизон.
— Положение вызывает беспокойство, господа, — сказал он. — Немедленно надо составить список добровольцев и представить в штаб гарнизона.
Наступила тишина. Ее нарушил Никола Хаджидраганов.
— Я записываюсь первым!
— Это занятие для молодых, — заметил еще кто-то.
— Чтоб они в бирюльки играли, мамочки! — со злой усмешкой заметил брат Абрашева.
В разговор вмешался старик Христакиев, стоявший возле письменного стола:
— Необходимо сейчас же образовать гражданский комитет действия. У нас он был во время съезда, нужно лишь несколько его обновить и пополнить более энергичными людьми. Кабинет невоенный, и на наши плечи ляжет ответственность за сохранение законов и конституции. Должно быть известно, кто и что делает.
— Какой комитет? Зачем? Ведь есть комендант и военный гарнизон, — раздались голоса, но старый Христакиев спокойно объяснил, что так надо, и те же самые люди, которые только что недоумевали, зачем понадобился какой-то комитет, теперь принялись с воодушевлением одобрять эту идею.