— Я его ни за что не отпущу в эту команду, — заявила Христина.
— Держите тогда его возле своих юбок, и пусть он простится с лошадьми. А мужичье придет, ограбит нас и подожжет!
— А ты сам почему не пойдешь? Чего мне-то вправляешь мозги? — спросил Костадин.
Манол поставил чашку с чаем на стол.
— Я состою в гражданском комитете, защищаю наши интересы. А тебе что, мало лошадей, все никак не опомнишься? Ежели мы не удержим власть, дружбаши нас раздавят. Как выжимки виноградные, будут нас ногами давить. А лошадей своих ты увидишь после дождичка в четверг!
— Сам впутался в политику и меня хочешь впутать в эти дела.
— Эти дела не только мои или твои. Это государственные дела, общие дела, сама жизнь требует! Как это так — вроде бы учился больше моего, а ничего не смыслишь?
Костадин чувствовал себя несчастным, всеми обиженным. И мать, и Христина, которые пять минут назад не хотели пускать его в команду, отправляемую на усмирение сел, теперь молчали, видимо согласившись с доводами Манола. Он встретил полный ожидания и страха взгляд жены и молча допил чай. В сознании его крепко засела мысль, что брат прав и что не столько ради новой власти, сколько ради своих лошадей надо отправляться с добровольческой командой. Поразмыслив, что искать лошадей по селам одному бесполезно и опасно, он попросил военное обмундирование, принесенное Манолом и сыном Гуцова, и через несколько минут, топая сапогами и одергивая полы измятого кителя, нетерпеливо дожидался, пока Христина пришьет оторвавшуюся пуговицу.
В доме началась суета. Женщины, без конца охая, собирали ему еду, а дети, очарованные новым видом дяди, разглядывали его, вытаращив от любопытства глаза. Он надел старую фуражку Манола и отправился в своих рабочих портах, с охотничьей сумкой, полной еды, за плечами, без патронташа, но с карабином — одним из тех, что он привез в своей телеге в тот памятный вечер.
Июньское утро было ясное и свежее. Во дворах еще сохранялась ночная прохлада, припекающее солнце высасывало из цветов напоенную нектаром росу. Колокола настойчиво звали к воскресной литургии, но на улицах людей было очень мало — горожане досыпали после тревожной ночи, которую они провели в ожидании нового нападения крестьян, и занавески на многих окнах были еще опущены.
Костадин шагал по узкому тротуару, в голове его теснились тяжелые, все время путавшиеся мысли; он топал ссохшимися, грубыми сапогами, которые, несмотря на новые портянки, больно натирали ему пальцы. Он услышал, что в городском саду заиграл полковой оркестр, и удивился. Потом сообразил, что начальник гарнизона отправил сюда оркестр пораньше для того, чтоб придать уверенность и спокойствие населению. И тотчас же в памяти его невольно всплыли слова маршевой песенки, которую сейчас исполнял оркестр:
…Май то был или июнь — Дней уже не вспомнить тех. Мы под цветущими ветвями Свой сотворили первый грех…Всю дорогу до околийского управления покаянно — тоскливый куплетик бередил ему душу ироническим смыслом, который приобретали для него самого эти слова.
Во дворе околийского управления и в тени навеса у лестницы шумели и хорохорились добровольцы из вчерашней команды. Один кавалерийский поручик, белокурый, тонкий в талии, со светлыми кошачьими глазами и маленькими усиками на свежевыбритом лице, стоял у входа со списком в руке. Рядом с ним стоял Андон Абрашев, угодливо увивался сын Гуцова и писаришка со свечного завода с длинным старым ружьем и новеньким патронташем.
— Беги скорее наверх — получишь патроны и тебя запишут. Вот сейчас прибудут из казармы повозки, и мы отправимся, — сказал Костадину Андон.
— Я так не могу… Мне надо найти своих лошадей. А куда вас посылают? — спросил Костадин.
— Как будто в Симаново, но точно не знаю…
Костадин взглянул вопросительно на подпоручика, тот улыбнулся, но ничего не сказал, и, растолкав рассевшихся на ступеньках добровольцев, Костадин стал подниматься на второй этаж. Еще на середине лестницы он услышал наверху сердитый голос Александра Христакиева. Христакиев кого-то ругал. «Неужели мой посаженый так и не уходил домой?» — подумал Костадин. Вчера вечером, когда он приходил сюда заявить об угнанных лошадях и передать ружье Николы, он слышал этот повелительный, дерзко-наступательный голос, и сейчас невольно создавалось впечатление, что Христакиев продолжает говорить со вчерашнего вечера. Манол рассказал ему, что посаженый отец вначале держался в стороне, но после нападения крестьян прибежал в околийское управление, отругал коменданта и весь комитет, обвинив их в слабохарактерности и нерешительности, и пытался посягнуть на власть самого начальника гарнизона.