Члены гражданского комитета приходили один за другим и быстро поднимались наверх. Костадин увидел брата, который с озабоченным видом быстро пересек двор. Потом прошел Петр Янков, сопровождаемый высоким офицером, и исчез в затененном входе. Из здания доносились сердитые голоса, стук дверей, телефонные звонки. «Алло, алло, это Тырново?» — спрашивал кто-то. Через несколько минут сам Гуцов вынес большой белый лоскут, и один из добровольцев стал прикреплять его к рейке. Какой-то штатский сообщил, что Стамболийский пытался бежать к турецкой границе, но с минуты на минуту его должны были поймать; в Бургасе вспыхнул мятеж, а в Тырново все спокойно… Штатского облепили со всех сторон и наперебой расспрашивали.
Полчаса спустя возле управления остановился военный грузовичок. Вскоре, громко топая по лестнице и продолжая спорить на ходу, вышли Петр Янков, Христакиев, адъютант командира полка, судья, похожий на татарина шеф местных радикалов и аптекарь. Они остановились на крыльце, и Костадин услышал голос Петра Янкова:
— Почему, господа, вы хотите, чтобы ехал и я? Я уже сообщил нашим людям об отношении партии к происходящим событиям. Дайте мне возможность вернуться домой.
— Они могут не поверить, что это были вы, — возражал судья.
— Фактически вы меня арестовываете. У вас нет на это права!
— Выполните свой гражданский долг, господин Янков! Или вы желаете кровопролития? — послышался голос судебного следователя Александра Христакиева.
Окруженный со всех сторон, Янков вытирал на ходу свое вспотевшее лицо и редкие волосы; его, словно арестанта, почти насильно усадили в машину. Следом за ним разместились в ней и остальные. Машина тронулась. За нею поскакал кавалерийский разъезд. Подпоручик приказал добровольцам строиться и принялся читать по списку их имена.
Из казарм прибыли наконец ожидаемые повозки.
31Команда разместилась на шести повозках. Во вторую погрузили тяжелый пулемет и ящики с патронами. Андон Абрашев с гранатой на поясе и с электрическим фонариком у левого кармана солдатской куртки умостился между пулеметчиками и позвал к себе Костадина. Кавалерийский взвод двинулся впереди, стройный русый подпоручик дал команду добровольцам трогаться.
Костадин трясся на краю сиденья и с мрачным видом рассматривал окрашенный в серый цвет корпус пулемета и сидящих на ящиках солдат. Выкрики добровольцев, которые хотели придать себе молодцеватый вид, тряска повозки и, самое главное, сознание, что на него отовсюду глядят знакомые и незнакомые люди, угнетало Костадина. Он вспомнил выражение жалости и покорности судьбе, написанное на лице Христины, когда она провожала его из дому, вспомнил, как перекрестила его мать и то, что Манол даже не обратил на него внимания, встретив в околийском управлении; все это наполнило его сердце негодованием и жалостью к самому себе.
С главной улицы повозки свернули на кривую улочку, ведущую в верхнюю часть города. На этой улочке Костадин давно уже не бывал. Сейчас она показалась ему незнакомой, и он растерялся. Он боролся со своими мыслями и не слушал, что говорил ему Андон. И только когда они выехали из города и громыханье военных повозок несколько поутихло, он пришел в себя и захотел узнать, в какие села они направляются. Из всего того, что он понял, слушая разговоры добровольцев, у него создалось впечатление, что крестьяне не отступили, поэтому-то и отправили на машине депутацию, чтобы заключить перемирие. Но из разговора между Андоном и подпоручиком (к брату Абрашева офицер проявлял необъяснимое для Костадина благорасположение) получалось совсем другое. Подпоручик рассказывал, что отправленные сегодня на рассвете разъезды проехали в направлении Балканских гор с десяток километров, так и не встретив ни одного мятежника.
— Во всяком случае, до Горни-Извора их не было… Все зависит от того, как встретят депутацию, — говорил он, сидя верхом на стройной кобыле с подтянутыми боками, лоснившейся на знойном солнце.
— Если мятежников нет, то к кому же отправилась депутация? — поинтересовался Костадин.