Вдруг Кондарев заметил на противоположной стороне улицы Янкова. Он шел неуклюжей походкой, опустив голову. Из карманов поношенного черного костюма, как всегда, торчали газеты и книга. Его сопровождал высокий поручик (это был Винаров), а за ними, стуча сапогами, следовал старший жандарм.
Кондарев перешел на другую сторону улицы. Янков заметил его только тогда, когда он остановился перед ним. В его черных глазах появилось раздражение.
— Ничего не происходит, — ответил он, нахмурившись, на немой вопрос Кондарева. — Меня вызывают в околийское управление для разговора по телефону. Иди ко мне в контору.
Янков взглянул на офицера и зашагал дальше по затененному тротуару, провожаемый взглядами прохожих.
В его конторе было полно возбужденных, взволнованных людей. На письменных столах стояли чашки — видно, недавно здесь пили чай и кофе, и содержатель кофейни еще не успел унести их. Довольно просторное, светлое помещение с портретами Маркса, Розы Люксембург и Карла Л ибкнехта на стенах тонуло в густой паутине синеватого табачного дыма.
Кондарев разглядел черную кепку Саны (Сана сидел спиной к двери), напряженное выражение лица Тодора Генкова, поблекшее от бессонницы и тревоги (он был подавлен не столько самим переворотом, сколько неизвестностью перед будущим: только было его адвокатские дела пошли так хорошо, и вот на тебе — переворот); полную глупого достоинства позу Ташкова (а этот напускал на себя озабоченно-важный вид, хотя, в сущности, думал только о своей обувной мастерской, где и сейчас за закрытыми ставнями стучали молотками два или три подмастерья); тощего, самоуверенного Кесякова, который нервно размахивал руками, разговаривая с учителем Грынчаровым, пришедшим сюда с Дако, Шопом и еще двумя молодыми дубильщиками. В глазах всех Кондарев прочитал смутное ожидание и страх: вдруг произойдет что-то такое, чего они так не хотят?
— Для нас единый фронт был только агитационным лозунгом. Мы ждали, что крестьяне окончательно разорятся и тогда — создали бы единый фронт… Как бы не так! Буржуазия схватилась за саблю! — кричал Грынчаров.
Стоя за средним столом, Кесяков, стукнув своим костлявым кулаком, крикнул ему в ответ:
— Ты не понимаешь главного! Что ты плетешь, парень?
— Он не понял, что единый фронт не означал коалиции… Подождите, вот вернется Янков, и вы увидите, что точка зрения там, наверху, такая же, — сказал Генков.
— А если его арестуют? — заметил Кондарев. — Мне, например, предложили дать подписку о невыезде из годе рода. И ему то же предложат. Христакиев шутить не любит.
Генков разозлился и даже стал заикаться. В конторе вдруг стало как-то тесно и душно от горячего солнца, табачного дыма и затхлого запаха старых папок с делами, стоящих на полках. Содержатель кофейни зашел убрать чашки, и шум на несколько минут утих. По площади проехал конный патруль. Лошади звонко цокали копытами, низко над землей носились ласточки, рассекая крыльями раскаленный воздух. Время текло медленно. Янков не возвращался, и Сотиров пошел узнать, что происходит в околийском управлении. Через полчаса он принес новость: Янков отправился с депутацией блокарей по селам. Это поразило всех, но Кесяков тут же сообразил, что, вероятно, Янков узнал по телефону установку руководства партии и отправился с депутацией, чтобы информировать сельские организации.
— Итак, помогаем буржуазии разгромить земледельцев. Сегодня она громит их, завтра — нас! — сказал Кондарев.
Спор разгорелся еще жарче. Кесяков распалился и вел себя уже совсем как на трибуне в клубе. На рябом, обычно добродушном и кротком лице Грынчарова появилось выражение упрямства и непримиримости — он чувствовал все время поддержку Кондарева в своем споре с Кесяковым.
— Он не помнит, как нас чуть не забили дубинами в Долни-Рыте?! Забыл толстенную палицу Тончоолу! — смеясь, говорил Бабаенев, указывая на Кондарева.-* Вот она, его логика!