Он шел по балке, которая врезалась в слободку кожевников и терялась у реки, возле дома Саны. Войдя в его двор, он увидел в окошке кухни свет. Это его удивило. Может, поднялись те или у Саны опять заболел кто — нибудь из ребятишек?
Кондарев постучал три раза в дверь со стороны галерейки и подождал.
Наверху что-то стукнуло, в тени галерейки появилась высокая фигура хозяина в белой рубашке.
— Это я, бай Ради.
Сана молча спустился по лестнице и отпер дверь. Он был мрачен и недовольно сопел.
— Не заболел ли кто из ребят? — спросил Кондарев.
— Больных нет… Что это ты в такое время?..
— Так получилось. Те уже встали?
— Моско еще отсыпается, а второго сон не берет. С самого вечера болтает бог знает что, всю душу вымотал. Я еще и не ложился… Убери ты их из моего дома. Никакого проку от них не будет, учитель.
— Что они делают?
— В том-то и беда, что ничего не делают и не собираются делать… А почему бьют в колокола?
— Подожгли партийный клуб…
3В тесной кухне горела керосиновая лампочка. На миндере у стенного шкафа спал прямо в одежде и в обуви низкорослый парень, почти карлик. Возле замызганного низенького столика, на котором мутно поблескивала пивная бутылка, две рюмки и блюдо с нарезанными помидорами, сидел Анастасий, только что сбривший свою великолепную бороду. На его изрезанных, отвыкших от бритвы щеках еще виднелись следы квасцов. При виде неожиданного гостя в глазах его появилось беспокойство и тревожное любопытство.
Кондарев с трудом узнал его. Темные круги легли под глазами, нос стал как-то тоньше, щеки запали, взлохмаченные волосы прикрывали лоб. За какие-то три-четыре дня, что он его не видел, внушительный, молодцеватый боец повстанческого отряда превратился в жалкого бродягу.
— Христакиевская свора сожгла клуб, — не здороваясь, сказал Кондарев.
Анастасий мигнул.
— Подумаешь! Найдете себе получше. Из-за этого ты и пришел?
— Увидел в окне свет и решил зайти, сказать вам об этом. По какому случаю угощаетесь?
— Решил распроститься с бородой и попросил ракии для дезинфекции, — мрачно пояснил Сана и ногой пододвинул Кондареву трехногую табуретку, на которой перед тем сидел сам.
Анастасий смочил кончик носового платка в рюмке с ракией и приложил к порезанной щеке.
— Если ты пришел требовать у меня отчета, то это напрасный труд, — сказал он.
— С тебя есть за что спросить… В поджоге клуба ты виноват… Хочешь двум святым молиться, — заметил Сана.
— Что ты понимаешь, необразованный, темный ты человек! Напрасно я на тебя столько слов потратил, — пробормотал Анастасий.
Сана ощетинился:
— Ах, вот как! А кормить вас задарма целую неделю да прятать не темный? Всю ночь мне здесь рассусоливал про душу, словно монах какой!
— Я же сказал тебе, глупый ты мужик, уйдем мы отсюда. И за все расплатимся.
— Бай Ради, оставь нас наедине, мне надо с ним поговорить. Иди спать, — попросил Кондарев.
— Не желаю я их тут видеть! Пусть убираются немедленно! Здесь им не ночлежка! — Сана нахмурился и, пригнув широкие плечи, вышел через узенькую дверь.
Анастасий снял со щеки грязный платок и пощупал порезанное место. Кровь испачкала ему руку, он встряхнул ее и вытер о брюки. Под расстегнутым воротником рубашки пульсировала вена. Его руки, казалось, были окутаны пушистой шерстью.
— Я и без того уйду отсюда сегодня же ночью… Ну, говори, я слушаю, — презрительно заметил он, даже не глядя на Кондарева.
— Знаешь, о чем нам нужно поговорить, Сиров?
— Знаю. О клубе и о прокуроре.
— Я тебя предупреждал, чтобы ты не поджигал виллу. Теперь видишь, насколько опасным может быть Христакиев?
Лежавший на миндере засопел и двинул несоразмерно толстой ногой. За стеной закашлялся кто-то из детишек, неподалеку громко и торжественно пропел петух.
Презрительная усмешка растянула тонкие губы Анастасия и застыла в утомленно-надменной гримасе.
— Я решил устраниться. Не вижу смысла марать руки… Ты за кого нас считаешь?
— Как за кого? За наших товарищей.
— Не криви душой! Для тебя мы только орудие, своего рода террористы у вас на службе. Даже этот дурак понял что к чему. — Анастасий указал на спящего.