Громыхание поезда подтверждало и отрицало, отрицало и подтверждало.
В коридоре мелькнула тень. За стеклом двери прошел военный без фуражки и портупеи. Видимо, шел в туалет. Корфонозов успел увидеть только профиль с поседевшими на висках волосами и вдруг почувствовал зависть; им овладела растерянность, словно бы его уличили в чем-то недостойном. «Так чувствует себя изгой. Неужели я завидую ему?» — промелькнуло у него в мозгу.
Он ждал, когда военный вернется. Намеренно уставился в противоположную стенку купе; пусть тот не думает, что он интересуется им; сделал вид, будто дремлет. Непременно ведь окажется, что это какой-нибудь знакомый из Ямбольского или Старозагорского гарнизона. Праздное любопытство! Но, несмотря на то что он все это сознавал, он не мог заставить себя отказаться от желания увидеть его еще раз.
Поезд неожиданно выскочил из туннеля; грохот его, казалось, отлетал назад, окошко поголубело, вагон мягко застучал и начал раскачиваться. «Все проходит, проходит…» Может, это Радулов, закончивший годом раньше Корфонозова… Капитан, а теперь по меньшей мере подполковник, автор тома воспоминаний, сотрудник «Отечества»…[119] Или же капитан Дрянков из второй дивизии, Дрянка, генеральский сынок…
Краешком глаза Корфонозов следил за стеклянным экраном двери, где покачивалась грязная занавеска. Военный задерживался. Да ну его к чертям! Может, он вошел в соседнее купе? И вдруг кто знает, как это произошло, но Корфонозов увидел, что военный глядит через стекло и улыбается ему. Круглое лицо, красное, как черепица, толстые бритые щеки, масляные глаза и раздвоенный подбородок, упирающийся в твердый воротник кителя. Неприятная улыбка, вызывающе и злорадно любопытная. Военный рассматривал его, как рассматривают экспонат, как какого-то неудачника и дурака, запертого в клетке…
Корфонозов притворился, что спит, предоставляя поезду укачивать себя, но нервный тик дергал всю правую половину лица. Стоявший за стеклом взялся за дверную ручку, но двери не открыл, а, приподняв одну бровь, еще раз взглянул на него и ушел. Йоно Попкрыстанов, бывший командир батальона 42-го пехотного полка, подлец и подхалим, сын тревненского крестьянина, бывший учитель, скороспелка, откровенный девятоиюнец, сумел сохранить свой мундир бог знает какими ухищрениями… Корфонозов почувствовал, как покрылся испариной. Ненависть к этому человеку просто душила его; в нем олицетворялась вся каста, от которой сам он оторвался и которую презирал.
Первой мыслью было схватить свой чемоданчик и перейти в другой вагон. Этот тип наверняка ехал не один. Еще сообщит своим приятелям, что в соседнем купе — Корфонозов, и те придут полюбоваться… и будут терзать его и без того истерзанную душу. О господи!
Он положил замызганную подушку из зеленого плюша под голову, быстро снял башмаки и лег на диван, укрывшись с головой пиджаком. Щека его ощутила шершавый. пыльный ворс, а представление о нечистой подушке слилось с представлением о человеке, улыбавшемся ему через стекло вагонной двери. Растолстевший сорокалетний дурак, потный и вонючий, с выпирающим брюшком, самодовольный, бормочет басом, а смеется визгливо, хихикает, при этом масленые глазки его скрывают рано появившиеся отечные мешки. Толстые губы блестят, влажные и жадные… В восемнадцатом году, после боя у Добро-Поле, он бросил свой батальон и спасся бегством! Таких субъектов надо уничтожать, чтобы очистить от них страну и народ… Получить бы военное министерство! О, как он мечтал об этом, с какой страстью мечтал сесть в кресло военного министра!.. Мечтал, как мальчишка…
Опять какая-то станция. Свет позолотил окошко. Вагон остановился возле столба с фонарем. Шипел пар, кеба пч и я постукивал щипцами, словно кастаньетами. «Персики и виногра-ад!» — кричал продавец, проходя под окном. Несколько пассажиров вошли в соседний вагон третьего класса и топали в коридоре.
Корфонозов встал, запер дверь и опустил занавеску. Он мог бы погасить и лампу. Укрывшись снова пиджаком, он немного успокоился. Сейчас те уже не смогут войти. Они сидят в одном из купе и злословят по его адресу. «Изменник отечества и престола…» — «Все же, господа, с ним поступили несправедливо…» — «Что ему стоило вернуться в армию, разумеется, если бы он не стал коммунистом… Теперь, когда армия понемногу возрождается…» — «Честолюбие, господа, честолюбие..› Он их видел, ощущал запах сапог, видел мундиры, блестящие погоны, видел их мир — мир, в котором он жил столько лет и который был ему так знаком и мил когда-то. А теперь он лежит тут как отвергнутый, и нет у него никакой опоры — ни дома, ни любимой женщины, ни карьеры… нет ничего, кроме ужасной неизвестности и претящей ему чуждой среды…